– Пошли в уголок. Оттуда видно.

– Пошли.

Они начали ждать, и разговор из‑за шума как‑то сам собой прервался. И сразу мысли Симагина стали сползать на методику выявления. Похоже, ничего не оставалось, как расписывать всю спектрограмму, и там, где аппарат не срабатывает и роспись не удается, предполагалось наличие латентной точки – метод, совершенно фантастический по трудоемкости и длительности. Симагин не мог с этим смириться. Еще вчера он подумал, что неверен сам подход. Они еще очень смутно представляли себе природу латентных точек. Они оперировали спектрограммой, будто она была конечной реальностью, а не ограниченным отражением далеко еще не понятных процессов. Тут следовало разобраться. Точки. Что в них? Резонанс есть всплеск затаенных возможностей, энергетическая буря. В обычном состоянии эти возможности никак не заявлены. Спектрограмма фиксирует любой идущий реально процесс, от зубрежки стихов до час назад подцепленного СПИДа. Можно ли момент ожидания считать реально идущим процессом? А что это – момент ожидания? Назвали – и как будто уже понимаем. Ожидания чего, собственно? Какие свойства возбуждает резонансная накачка? Да‑да, именно, попробуем с обратного конца – какие качественно иные состояния организма нам известны? У Симагина среди духоты вдруг мурашки забегали по спине – дрожь озарения легонько коснулась кожи и отступила, потом коснулась вновь. Черт, тут могут таиться самые неожиданные сюрпризы, вроде способностей к чтению пальцами и тэ дэ, если они вообще существуют…

Идея скользнула как бы невзначай, на пролете – и лишь через несколько секунд Симагина обожгло.

Он очнулся оттого, что Антошка, приподнявшись на цыпочки, осторожно потянул его за локоть. Симагин нагнулся.

– Ты посмотри, – встревоженно прошептал Антошка, не отрывая взгляда от иллюминатора одного из барабанов. – Там только что были вещи. А теперь их нет.

Симагин посмотрел. Чистка закончилась, жидкость откачали, и центрифуга раскрутилась до предельной скорости. В иллюминаторе, за которым только что вразнобой плавали рукава и штанины, виднелось теперь лишь стремительное стальное мерцание.

– И воды тоже нет, – сказал Симагин.

– Воду откачали, – нетерпеливо прошептал Антон. – Надо скорее сказать вон той бабушке, что у нее вещи растворились.

– Подумай сначала чуточку, – попросил Симагин. – А если они все‑таки там?

– А где?

– А про центробежную силу я рассказывал?

Несколько секунд Антон напряженно всматривался в иллюминатор – казалось, мерцание отражается в его немигающих глазах.

– А! – сказал он потом. – Воду откачали, и на воздухе все прижалось к стенкам. Барабан больше окошка, и стенок не видно.

– Соображаешь, – одобрил Симагин, но Антошка пригорюнился – отвернулся и стал меланхолически чертить на окне узоры. Симагин подождал‑подождал, а потом спросил осторожно:

– Эй! Чего приуныл?

– Да ну! – ответил Антошка, дернув плечом.

– Это что еще за «да ну»?! – грозно спросил Симагин.

– Ведь сам же мог догадаться! А стал спрашивать.

– Это не беда, – Симагин ласково обнял Антона. – Пока был маленький, привык. Скоро отвыкнешь. Если бы меня не оказалось, ты бы спрашивать не стал и догадался сам. Важно не перестать думать, если сразу ничего не приходит в голову. Понимаешь?

– Понимаю, – вздохнул тот. – Но хорош бы я был, если б к бабушке побежал. Она бы сказала: какой глупый!

Когда Симагин очнулся во второй раз, подходила их очередь.