Он что-то орал. Ругался, крыл федов, суд и даже, наверное, «гребаного» Тамаоки…

– Ублюдки!! Скоты!! Твари!! А а а!! Что вы делаете со мной?! Отвечайте! Люди вы или нет?!

В себя он пришел не скоро. Голова болела, костяшки пальцев содраны в кровь, на щеке – свежие порезы. Ян промыл рану, нашел на полу кухни в груде мусора и обломков аптечку, от души капнул йодом. Жгучая боль окончательно вернула его к реальности.

Пытаясь себя успокоить, Ян шептал:

– Ничего, ничего… Яна Горовитца без соли не сьешь… Душ убрали?! Ничего, переживу… Вода на кухне есть, из тазика помоюсь …

Теперь уже Ян твердо решил выследить шутника. Порция пшеничного эрзаца немного привела его в себя, хотя вкус у пойла не изменился – омерзительный до судорог. В сушильном шкафу Ян отыскал заботливо вычищенный кухонный нож. Будет чем пощекотать ребра ублюдку! Против такого аргумента не попрешь, и придется этому федеральному псу выложить, как на духу, что за чертовщина здесь творится.

Ян уже представлял его: лощеного, чисто выбритого, с высокомерным выражением на лице, которое, конечно, тут же пропадет, стоит ему только почувствовать стальное жало под сердцем.

Нет уж! Поганые феды! Ян Горовитц не из тех, кого можно взять на испуг. Посмотрим еще, кто кого.

Чтобы не заснуть, Ян колол себя ножом в ладонь, а чтобы не дрожали от страха руки – то и дело прикладывался к бутылке. Слишком часто… Даже чересчур.

Проснулся он в холодном поту, словно от толчка, разлепил веки. Зря…

Лучше бы этого не видеть.

От комнаты уже почти ничего не осталось. Небольшой пятачок вокруг кровати – и всё. А дальше – глухая, непроницаемая тьма, НИЧТО.

Ян вмиг пришел в себя, зрачки расширились от изумления. Он пытался что-то сказать, но голос отказывался повиноваться. Тогда Ян вытащил из кармана вечный «зиппо», чиркнул колесиком. Дрожащий огонек осветил лишь белоснежную чистоту простыней, сантиметров двадцать пола, часть прикроватной тумбочки, словно бы утонувшей в беспросветной чернильной жиже. Ян вскрикнул, зажигалка выпала из ослабевшей руки и погасла.

Тьма приблизилась.

Показалось? Или… правда. Нет, точно! Она надвигается… Всё ближе, ближе… Ян закричал, захлебываясь слезами, и неудержимо обмочился. Он попытался отползти назад, прочь от надвигающейся тьмы, но тут же уперся спиной в изголовье кровати.

– А а а, не-е е т!!!

Черт, где он? Ну же! Где?

Репортер отвернулся, сглотнул слюну. Заметно было, что ему нелегко говорить:

– И часто у вас такое?

– Каждый раз.

– Не может быть! Вы что, хотите сказать – девятнадцать осужденных покончили жизнь самоубийством?

– Да. Вы всё видели сами.

– Но это же… это возвращение старых методов! Смертная казнь…

– Не перегибайте! – жестко оборвал репортера директор. – Федерация – гуманное государство и убивать своих граждан не в ее традициях, у нас тут не Третий рейх! Так что поаккуратнее с заявлениями.

– Извините, господин директор… простите, я… наверное, это подействовало на меня сильнее, чем я думал. Но что выдать в эфир? Мы же не можем показать вот эту, – репортер судорожно кивнул на монитор, где в бесконечном повторе всё резал и резал себе горло Ян Горовитц, – запись!

– Не можете. Покажите его метания первых двух дней, прокомментируйте за кадром – совесть, раскаяние, всё такое… Потом – дайте крупный план тела под белой простыней, окровавленный нож, думаю, это смогут вынести даже самые слабонервные зрители.