— Разве такое может быть?

— Почему нет? К этому все идет. Общество остро нуждается в публичных домах. А где взять помещения? Больницы — самое удобное место для борделей. Больницы и музеи. Опыт уже имеется, уверяю вас.

Климов улыбнулся с пониманием. Он уважал людей, которые в чудовищных условиях сохраняли чувство юмора, хотя и черного. О Викторе Старцеве врач дал такую справку. Оказывается, это не больной вовсе, никакое лечение ему не нужно. Привезли его действительно мертвым, с остановившимся сердцем, но теперь он вполне оправился и сам черт ему не брат. Входное отверстие зарубцевалось, и на сердечной мышце, как показал рентген, не осталось и царапины.

— Как же так? — удивился Климов ненатурально. — Первый раз слышу про такое.

— Ну что вы, — рассмеялся доктор, с интересом разглядывая стеклянную ампулу с отломанным горлышком. — Сейчас все эти понятия сместились — жизнь, смерть, болезнь, здоровье. Разницы уже никакой нету. В больнице вы не работали. Тут таких чудес наглядишься — душа обмирает.

— Конкретно с Виктором как объясняете?

— Никак. Был мертвый, стал живой. Ничего особенного. Значит, рано ему. Таких случаев полно. Как, впрочем, и противоположных. Прежняя медицина, на которую мы молились, оказалась липой. Человек выше биологических законов. По степени выживаемости, полагаю, он приближается к таракану.

— Так я могу его завтра забрать?

— Да хоть сию минуту. У нас настоящих больных складывать некуда, а этот так, имитация. Открою вам маленький секрет, коллега. У нас видимость одна, что больница. На самом деле обыкновенный перевалочный пункт. Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю, — сказал Климов и откланялся. На прощание доктор, тяжело вздохнув, одарил его двумя шариками витамина С.

…Ближе к вечеру Климов, предварительно созвонясь, прибыл в банк Анкор-кредит, что на Яузской набережной. Туда велел явиться Гарий Хасимович. Они уже раньше обговорили подробности вечерней сходки на Лосиноостровской, при этом Шалва отругал его по телефону:

— Что ж ты, жопа, бегаешь по Москве, как мышь? Думаешь, поймать не могу?

— Как можно, Гарий Хасимович? Обо всем доложу при встрече.

— Давай, давай… Только не перемудри, питерец. В банке его приняли у входа двое амбалов и провели в кабинет к некоему Георгию Сергеевичу Жабину, правой руке Шалвы. Богатырь в три обхвата, но на кирпичной блудливой роже призрак неминуемого инсульта. Жабин принял гостя корректно. Усадил, велел подать чаю с закусками. Вина, правда, не дал. Предложил, пока Гарий Хасимович не подъехал, еще разок отшлифовать детали стрелки. Допрашивал бойко, умно, но Климову нечего скрывать. Он был весь в легенде, чистосердечный, наивный, азартный и мстительный.

— Не сомневайтесь, Георгий Сергеевич, — повторял он, когда пробегали очередной пункт. — Мы этого клопа нынче додавим.

Жабин согласно склонял седую голову, но было видно, что не верит питерскому шустряку ни на грош. Похоже, он был из тех людей, которые и себе не вполне доверяют. Подкинул парочку скользких вопросов:

— Правда ли, господин Волчок, будто вы на банном шухере капиталец сколотили?

Климов отродясь не слыхивал ни о каком банном шухере. Нахмурился, посуровел:

— Это так важно?

— Мир тесен, — Жабин обезоруживающе развел руками, показывая, как тесен мир. — У меня на той афере родной племяш пострадал.

— Как фамилия?

— Фамилия у него интересная — Залупончиков. А кличка — Кудрявый.

— Не знаю такого, — отрезал Климов. Перешли опять к деталям. Тут Жабин прицепился к фонарям. Он лично побывал на местности, и освещение на подъезде к стадиону показалось ему сомнительным. С одной стороны пять фонарей, а с другой — овраг, ямина бесконечная.