Котяра Трофимыч, напротив, извлек выгоду из появления пришельцев: уплетал за обе щеки из миски Линька, ластился, мурлыча, к Оленьке, позволял себя тискать, но стоило Ивану Алексеевичу зазеваться, как ухитрялся нагадить (если не в ботинок, то обязательно рядом с кроватью): или изорвать, истрепать какую-нибудь вещь, принадлежащую Ивану Алексеевичу. Пришлось и его наконец выставить за дверь, но это вышло Старцеву боком. Среди ночи, возмущенный произволом, котяра устроил непотребный концерт, словно за окном безумствовала, вопила и ухала целая свора неведомых злобных тварей. Естественно, присоединился к ужасному хору и Линек, солировал замогильным волчьим воем.

Из-за кота и собаки между Иваном Алексеевичем и Оленькой произошла размолвка. Девушка запалила свечу (она спала на топчане, а Иван Алексеевич на раскладушке), свесила вниз взлохмаченную голову и задумчиво протянула:

— Не понимаю, как можно быть таким жестоким?

— Ты о чем, девушка?

— Слов много можно правильных говорить, но это ничего не значит. Человека видно по поступкам. На словах вы добренький, чуткий, справедливый, а на деле ничем не отличаетесь от тех, других.

— Тебе что-нибудь принести? Аспирину?

— Выгнали на улицу несчастного котика! Вон, слышите, как плачет? Ему страшно, одиноко!

Иван Алексеевич возмутился:

— Трофимычу страшно? Этому зверюге? Да с ним опасно в одном помещении находиться.

— Почему это? — Да он же только и ждет, чтобы я уснул. Разве не помнишь, как с вечера подкрадывался?

— Так вы вдобавок ко всему и трус, — определила Оленька. — Боитесь маленького пушистого котика с оторванным ухом? Вот такие, как вы, ему, бедняжке, ухо и оторвали.

На дворе собачий вой, котиное пение и еще какие-то странные визгливые голоса слились в совершенно невыносимую какофонию. Иван Алексеевич соскочил с раскладушки и распахнул дверь в чернильную мглу. Зычно позвал:

— Эй, Трофимыч! Ну давай, заходи! Считай, победил.

Котяра тут же прошмыгнул у него между ног, вспрыгнул к Оленьке на топчан, потерся об нее и неистово замурлыкал. Вдогонку из тьмы донесся басовитый уверенный лай волкодава, иронизирующего над поражением Ивана Алексеевича.

— Бедненький, замерз-то как! — приговаривала Оленька, поглаживая, почесывая истомившегося в изгнании Трофимыча. Старцев улегся на свою раскладушку, закурил с горя. Трофимыч смотрел на него сверху с таким выражением, будто собирался плюнуть.

— Гаси свечку, — попросил Иван Алексеевич. — Попробуем хоть поспать немного.

Оленька задула огонек. В наступившей вдруг беспредельной тишине возник шорох убывающего времени. Чтобы это почувствовать, надо было пройти долгий путь к лесной сторожке. У Ивана Алексеевича внезапно озябло сердце.

— Вы спите? — окликнула Оленька.

— Нет.

— Не обижайтесь, пожалуйста.

— Я не обижаюсь.

— Знаете, Иван Алексеевич, когда я поняла, что влюбилась?

Старцев молчал.

— Вот когда увидела, какой вы одинокий. От вас даже кошки и собачки отворачиваются. Какая ужасная беда, прямо плакать хочется. За что же такое наказание? Вы никогда не задумывались?

Старцев молчал.

— Хотите, лягу с вами? Вам станет лучше. Уж меня-то чего бояться. Тем более деньги уплатили…

В эту минуту, ощутив зыбкое равновесие с миром, Иван Алексеевич хотел только одного — пусть ночь длится вечно…

Он колол дрова возле сарая, когда из леса вышли путники, и, подняв голову, он узнал в них Мишу Климова и своего старшего сына Витюшу. Климов приветствовал его издали:

— Вот и мы, Иван Алексеевич. Заждались, поди?

У вышедших из леса над головами светился солнечный нимб, как у посланцев небес. Пришлось Старцеву протереть глаза, чтобы лучше видеть.