|
Сделал это он утром тайком, а потом поставил пять фунтов на выигрыш и на проигрыш лошади по имени Прыгучий Молочай, потому что припомнил, когда-то искал молочай в словаре, и там был упомянут миртовый молочай, и Говард подумал про мою сестру Миртл и поставил пять фунтов на выигрыш и на проигрыш той самой лошади, которая бежала в Донкастере в три часа. Лошадь пришла, как вы можете себе представить, при ставке сто к восьми, так что у Говарда определенно был повод для радости, да и у меня тоже, если на то пошло. Это было как-то типично для Говарда, но все-таки не подумайте, будто Говард везучий. И, радуясь этому его выигрышу, я никак не могла отделаться от ощущения небольшой пустоты где-то глубоко в желудке. Не знаю почему, но я ее ощущала. Может быть, это все-таки было хорошим предзнаменованием на завтрашний вечер. Говард так и сказал, самоуверенный, как не знаю что.
На следующее утро пришла «Дейли уиндоу», и там было немножко про Говарда. В «Дейли уиндоу» был так называемый «Телеуголок» с обрывками сплетен про звезд, выступающих по ТВ, и с рассказами про программы, которые вечером можно смотреть. Там было сказано: «Сегодня вечером в «Снова и снова» уволенный продавец подержанных автомобилей Говард Ширли попытается ответить на вопрос за тысячу фунтов про книги». (Я догадалась, что Говард, наверно, кому-то рассказывал в телестудиях о своем увольнении, что было глупо.) Больше там ничего сказано не было, только это, точно увольнение Говарда очень уж важная вещь, и меня это как бы задело, и я поняла, что идти на работу в тот день не хочу. Я сказала про это Говарду, и он сказал: – Не ходи на работу. Поезжай со мной в Лондон. Когда я выиграю и шоу кончится, сможем пойти где-нибудь пообедать, а на ночь остаться в отеле. – Ну, мне это показалось разумным, думаю, что ж, может, в студии среди студийной публики меня не станет так тошнить, вместо того чтоб сидеть тут одной и смотреть. И я сказала да. Говард отправился на угол в телефонную будку, позвонил, сообщил в супермаркет, что я сегодня не приду. Так он, по крайней мере, доложил, вернувшись из телефонной будки. А фактически на самом деле сказал, что я в супермаркет больше вообще не вернусь, но об этом он мне лишь потом рассказал. Это была его обычная скрытность. Так или иначе, было видно, отныне у нас начинается новая жизнь, что бы там ни случилось. Мы теперь были обязаны перемениться, что б ни случилось, стать другими, чем раньше, и это было очень странное и какое-то очень грустное чувство. Я приготовила завтрак, хороший, питательный, потому что нам предстояла поездка, яичницу с беконом для нас обоих; после завтрака очень старательно приоделась в свой светло-коричневый костюм, под него надела чистое белье, да и не совсем чистое, только новое, которое никогда раньше не надевала. Говард тоже надел все чистое, очень начищенные коричневые ботинки и самый лучший костюм. Было такое чувство, будто мы идем жениться в бюро бракосочетаний. Я надела шубу из крашеного опоссума, очень тщательно подмалевалась, мы, наверно, казались очень симпатичной супружеской парой, когда шли к автобусу. А когда мы шли к автобусу, Говард вдруг сказал: – К черту! Зачем мы это делаем? Я вызову по телефону такси. Автобусная остановка была прямо немножечко за телефонной будкой, и, наверно, при виде телефонной будки эта мысль и втемяшилась Говарду в голову. Так или иначе, он отправил меня обратно домой дожидаться, а потом вернулся, а потом прибыл один из служащих «Гринфилда», чтобы доставить нас на вокзал. Говард определенно сегодня был в бесшабашном расположении духа, или в слишком самоуверенном, потому что, когда мы вошли в кассовый зал вокзала на Лондон-роуд, опять сказал: «К черту!» – и потом взял для нас первый класс. Я никогда раньше не ездила первым классом, по крайней мере, билета не покупала; пробиралась по примеру всех прочих в отделение первого класса с билетом второго, но только при очень коротких поездках, когда по поезду не ходил контролер, да и делала это не часто. |
