— Великий царь Израильский, помазанник Всевышнего на земле, повелитель двенадцати уделов Израильских, владыка священного города Иерусалима, повелевающий ангелам небесным и стихиям земным, и морям, и недрам, и птицам небесным, и зверям диким, и демонам преисподней, и духам воздуха, и царствам севера и юга, и востока, многославный и называемый Премудрым, Соломон, сын Давидов!

«Любовь моя…»

* * *

Церемонию она едва перетерпела — не хватало выдержки, которую с детства воспитывают в царских детях.

Чтобы уберечь себя от неожиданности, она накинула поверх короны длинную вуаль, которая не скрывала её лицо вблизи и не мешала видеть самой, но издали разглядеть её лицо было сложно, особенно, когда не знаешь, кто скрыт под завесой. Это была женская хитрость, не запрещённая церемонией.

Царица Савская сидела возле трона дяди, ступенью ниже, как полагалось родственнице правителя, и наблюдала, как Калеб-зу-Навас, правитель Офира, поднялся с места и пошёл навстречу царственному собрату. Соломон явился с той пышностью, о которой рассказывали в других странах. Его дары Калебу были так огромны, что муккарибу оставалось принять его со всевозможной любезностью.

Собственная предосторожность Маргарет оказала ей плохую услугу — она никак не могла разглядеть черты его лица. Цари торжественно приветствовали друг друга, важно обнялись, поцеловались троекратно, беседовали, повернувшись друг ко другу лицами. И в этом профиле она никак не могла понять: он тот или не тот?

Предстоял вечерний пир в честь прибывших, который будет продолжаться целую неделю, тогда только Соломон покинет Аксум и отправится далее по своим таинственным делам.

— Ты знаешь, брат мой, у меня для тебя замечательная новость.

— Какая же, мой брат?

— Здесь та, которую ты знаешь.

— Кто же?

— Царица Савская. Македа.

В глазах царя ничто не изменилось, но бледность вдруг покрыла его лицо. Он выдержал известие спокойно.

— Тебе плохо, брат?

— Нет. Мне хорошо.

Перед вечерним пиршеством Соломон решил в одиночестве погулять по саду. Он ходил по аллее среди прекрасных пальмовых деревьев, одетый как для дома, и о чём-то думал, не замечая, что за ним внимательно наблюдают из-за занавеси в широком дворцовом окне. Никто не смел нарушить размышлений иерусалимского владыки. Как знать, не сочиняет ли он сейчас свои бессмертные стихи?! Не ищет ли слова вечной мудрости? Не придумывает ли новый псалом Всевышнему? Не говорит ли с ангелами, не рассуждает ли о суетности жизни?

Он то опускал голову на грудь, то поднимал глаза к ярко-синему небу Офира, то гладил бороду рукой, то тяжело вздыхал.

Он был уже не юн, и уже не столь прекрасен, как некогда. Но строен и высок. Его щёки, чуть впалые, словно царь иссушал себя аскезой в то время как дарил другим обилие и сладость пищи, потемнели от долгого пути. В волосах уже виднелись нити серебра, а на висках струились дымом пряди времени и долгих размышлений. Лишь борода, которая моложе головы на двадцать лет, была черна, как раньше. Но самой притягательной его чертой являлись его тёмные глаза. Они-то были молоды и мудры, нежны, насмешливы и понимающе-спокойны. В них отражалась вся бездна мира, и в них скрывались тайны бытия. Никто не мог знать из людей, о чём и что думает царь Соломон.

Он остановился, словно в волнении сжимая пальцы пальцами, прижал руки к груди, как будто бы молился, и поднял голову, и глянул в то окно, откуда на него смотрели, как зачарованные, сумрачно-лиловые глаза. Взгляд Соломона приковывал и звал, он повелевал и умолял, тянул струны сердца и пел, как голос арфы: приди ко мне, любовь моя, приди ко мне…

* * *

Как некогда, был пир.