Придворные и знать толпились в залах, во дворах обилие людей, снаружи дворцовой стены полно народу. Ковры ценнейшие устилали садовые аллеи, фонтаны исторгали струи вин. Прекраснейшие сабеянки и знатные женщины Офира съехались со всей страны.

В городе шёл праздник, одаривали нищих, прощали долги, скупали всё подряд у купцов приезжих. На всех углах играли тамбурины, пели флейты, плясали танцоры, жонглировали огненными булавами актёры.

«Ну что ж ты не идёшь, царица Савская? Он ждёт тебя, он знает, что ты здесь.»

Я помню эти чудные глаза, я помню это выражение любви и страсти. Я ощущаю ту же дрожь и тот восторг, как в тот момент, когда впервые увидала Соломона. Я трепещу в ожидании того момента, когда мы встретимся глазами, как пьяница трепещет в предвкушении вина. Владеет мною страх, и мука смертная меня терзает: что, если я не покажусь ему такой прекрасной, как некогда была его Маргит?

Звучала музыка, и пелись песни, сидели на возвышении два великих царя двух великих стран.

Смотрел на танцы и веселье владыка Офира и радовался, что всё идёт прекрасно. Дурные дни прошли, обманщица Лилит исчезла, все слухи растворились средь множества приезжих.

Сидел среди подушек Соломон, с улыбкой наблюдая за придворною толпой, за яркостью нарядов, за полнотой столов, за праздником, каких бывало в его жизни несчётное число.

— Чего ты хочешь, Соломон? Не прислать ли к тебе в покои нынче красавиц томных эфиопской знати? Не хочешь ли нубиек знойных, или египтянок стройных?

— Конечно. Как-нибудь потом пришли.

Глаза его блуждали по огромной зале, как будто ничего особенного не ища, а просто отдыхали на роскоши толпы, прекрасной обстановке, великолепии чудесных драпировок, тканей, множества искусных статуй. Скользил взгляд Соломона по бирюзе колонн, по бело-изумрудным плитам пола, миновал прекраснейшие фрески потолка. В глазах его сиял свет праздника, но в глубине их обитала тьма печали.

«Я думала всё будет просто: я сразу подойду, и мы заговорим, узнав друг друга. Так отчего я стою в тени колонн? Что за робость меня сковала? Я убедилась: это он. Но я ли я?»

Слова той песни, что ты мне подарил. Та тайна, в которую проникнуть не дано ни единому из человеков, сколько б ни читали их и сколько б ни судили. Никто не знает, кому написаны слова. Куда она ушла, в каком числе столетий растворилась. Как через много-много лет услышала она ту тайну, которая звалась Маргит. Проснулась и себя узнала. И вновь ушла в свой древний дом. Навеки.

«На ложе моём я искала того, кого любит душа моя, искала его и не находила.»

Что за фигура неподвижная притаилась за колонной из лазурита? Чьи одежды белые колышет свежий ветер, приходящий из сада роз? Что за глаза голубиные смотрят из кудрей ночных? Золотыми подвесками украшены они по ободу царской диадемы, и камень синий в ожерелии широком соперничает красотою с лебединой шеей. Та стройность несравненная — зачем же прячется она от мира? Зачем уходит в тень цветущая краса? Как воспою я песню прелести твоей, когда ты прячешь от меня лицо? Приди ко мне, любовь моя, приди ко мне…

Через сотни лет, через множество веков искала тебя душа моя и не находила. Песни пела ветру, говорила ночи, печаль пускала по рекам, как венки лилейные. Глаза мои не наслаждались отражением моим в глазах твоих. Не играли струны сердца, не плакала от радости душа. Смотрела я на звёзды и видела, как улетала птица, унося с собою образ недосягаемый и песню недопетую. Навеки…

Я здесь, я здесь, душа моя. Я вечный странник твой и вечная печаль. Я голос, звучащий в одиночестве ночи, я струны ветра, я плач кукушки, я время, истекающее ниоткуда и уходящее в ничто.