— Откуда вы? — спросила Элизабет, наливая гостям вина.

— Сейчас мы приехали из Пальмиры, — ответила Селена, радуясь покою и тишине маленького домика Элизабет после долгого и утомительного путешествия через пустыню. — Но путь свой мы начали в Персии.

— В Персии! — воскликнула Элизабет. — Но это же на другом краю земли.

Да, думала Селена, на расстоянии целой жизни. Почти десять лет прошло с тех нор, как она и Вульф пришли в Персию. А два года назад, полная надежд и мечтаний, она наконец вернулась в Антиохию…

— Вы приехали в Иерусалим на праздники? — спросила Элизабет.

— Нет. Иерусалим — промежуточный пункт нашего путешествия. Мы странствуем уже семь лет.

— А куда вы направляетесь?

— В Египет.

— А что там, в Египте?

На лице Селены появилось мечтательное выражение.

— Я ищу свою семью, — ответила она, и ее голос, казалось, доносился издалека. — Я родилась в Пальмире, но мои родители из Александрии. Я надеюсь найти там их след.

«И еще, — добавила она про себя, — найти Андреаса».

Семь месяцев назад Селена, Рани и Ульрика приехали в Пальмиру, почти день в день через тринадцать лет после нападения на караван, когда Селена попала в плен. Она навела в Пальмире справки и случайно натолкнулась на человека, который вспомнил римлянина и его беременную жену и то, как они появились в городе, в тот судьбоносный вечер двадцать семь лет назад.

Он помнил этот день, потому что караванщик из Александрии, с которым пришли благородный римлянин и его жена, попросил пристанища на постоялом дворе его отца. Хозяин двора указал паре дом целительницы на краю города и предоставил им двух ослов из своей конюшни. Когда Селена и Рани удивились тому, что мужчина еще помнит этот незначительный эпизод, хотя прошло уже немало лет, тот ответил:

— Вскоре после того, как римлянин и его жена ушли, на постоялый двор пришли солдаты. Они хотели знать, куда исчезла парочка. Мой отец рассказал им о целительнице, а один из солдат схватил меня и приказал отвести их в тот дом. Я тогда был маленьким мальчиком и смертельно испугался. Я показал им дорогу к дому целительницы. Потом я спрятался у окошка и наблюдал за тем, что они делают. Они убили римлянина и вытащили ребенка из колыбели. Я хорошо помню ту ночь.

Солдаты взяли женщину и младенца, рассказал пальмирянин. Что стало с целительницей, он не знал.

— Я не успокоюсь, — сказала Селена Элизабет, которая слушала как завороженная, — пока не узнаю, что с ними стало — с моей матерью и братом-близнецом. Я должна знать, живы они или нет. Из какой я семьи, чья кровь течет во мне.

— И у тебя нет ничего, что связывало бы тебя с твоей семьей? — спросила Элизабет.

— У меня было кое-что, — тихо произнесла Селена, — но я отдала это одному человеку…

В течение двух лет после рождения Ульрики Селена и Рани не могли уехать из Персии, то из-за эпидемии, по причине которой были ограничены все передвижения через границы государства, то из-за того, что они ожидали королевского курьера, который должен был принести Селене известие от Андреаса.

Но, вернувшись весной в Персию, гонец доложил, что, несмотря на тщательные поиски по всей Антиохии, он не нашел врача по имени Андреас. А также никого, кто бы его знал. Он вернул Селене ее письмо нераспечатанным.

Элизабет восхищенно смотрела на женщин. Судя по их внешности, их можно было принять за странниц. Обе носили длинные холщовые платья, а поверх — походные накидки с капюшонами, достаточно большими, чтобы при необходимости скрыть лица.