В последний раз Селена видела порт, когда они с Ульрикой, обвешанные узлами, ступили на землю. Тогда он совершенно ошеломил ее. Такое же впечатление он производил и сейчас. Но теперь она не позволяла толпе, матросам и портовым рабочим, кричавшим ей что-то вслед, испугать себя.

Она бежала от одного пирса к другому, расспрашивая о каждом корабле, разговаривала с владельцем каждого судна, который не понимал по-гречески, наводила справки у каждого ворчливого капитана, пыталась разговаривать с агентами, у которых не было для нее времени. Матросы что-то чинили на мачтах. Корабли загружались и разгружались. Гигантские паруса были расправлены для штопки, напуганные животные метались в клетках, рассерженные пассажиры спорили с кассиром корабля. Селена останавливала каждого, кто попадался ей на пути, и расспрашивала о корабле, отправлявшемся в Британию. Один сказал ей, что это тот, в самом конце, он вот-вот отправится, другой утверждал, что на корабль она уже опоздала. В ближайшее время ни одно судно не выйдет в море. Она не получила ничего, кроме неверных указаний, которые только сбивали ее с пути.

Она стояла в толпе, упав духом и лишившись всякой надежды. Андреас уже уехал. Она упустила его.

Когда она пересекала двор храма, ей навстречу попалась молодая женщина, которая добивалась приема в храм.

— Сестра Перегрина, мать Мерсия хочет немедленно тебя видеть, — сказала она, — ее посланники обыскали уже весь город.

Селена устала и была подавлена. Она охотнее уединилась бы в своей комнате. Но она понимала, что ей следует извиниться перед матерью Мерсией за то, что она убежала, ничего не объяснив.

Понуро она шла за молодой женщиной. Что же мне теперь делать? — думала она. Похоже, она разминулась с Андреасом совсем чуть-чуть. Но теперь она, но крайней мере, знала, что он жив и что до сих пор ходит в море.

Что же мне делать? — думала она. Отправиться в Британию на следующем корабле?

Женщина придержала Селене дверь, а затем удалилась, чтобы оставить руководительницу больницы наедине с матерью Мерсией и ее гостем.

Селена вошла в комнату и резко остановилась.

— А, — произнесла мать Мерсия, вставая со своего кресла, — вот и сестра Перегрина.

И Андреас обернулся.

49

— Я хотела остановить тебя, Перегрина, — произнесла мать Мерсия. — Я знала, что моему посланцу гораздо быстрее удастся найти Андреаса. И вот результат.

Она улыбнулась.

— Андреас! — произнесла Селена.

Он смотрел на нее, не веря своим глазам. Потом он сказал:

— Селена!

И она не была больше тридцатитрехлетней женщиной в Александрии, а снова стала шестнадцатилетней девочкой в Антиохии, впервые надевшей длинную столлу. Она стояла вместе с Андреасом на крыше дома Меры, а над ними сверкали звезды. Он подошел к ней, взял в ладони ее лицо. Его глаза горели, когда он тихо, но страстно говорил:

— Ты исцеляешь других, Селена. Ты можешь исцелить и себя.

Ах, Андреас! Селене хотелось заплакать. Годы и бесконечные дороги, пройденные с того дня. Вещи, которые я видела и которым я училась. Имена, которые мне давали: Фортуна, Умма, Перегрина. Но я все та же Селена, девочка из прошлого.

Она хотела броситься ему на шею, ей хотелось, чтобы он раскрыл объятия и прижал ее к себе, забыв все эти годы разлуки, и сказал, что они не в счет, что они ничего не значат. Но он стоял неподвижно на другом конце комнаты и пристально смотрел на нее.

— Я был в таверне, в гавани, — произнес он наконец, и тон его голоса был так же недоверчив, как и взгляд его глаз.