Знал он также, что майор, а сейчас подполковник КГБ Булат Шарипов послужил наставником и Искандарову. Был одним из тех, кто готовил его к работе в Афганистане.

Так разве мог Хаким просто стоять в стороне и наблюдать за тем, как гибнет близкий друг его отца? Как он станет смотреть ему в глаза, если Искандаров умрет на чужой земле?

Еще Хакима мучила совесть, что он не смог признаться Амине в том, что знаком с ее отцом. В том, что видел ее грудным младенцем, когда в последний раз встречался с Рустамом.

Что бы было, если бы он солгал ей? Тогда девочка так и осталась бы в страхе за жизнь своего отца. В неведении о том, успеют ли советские спецслужбы вызволить ее Рустама. А что, если бы он сказал правду? Стала бы она винить Шарипова в том, что он, как она может подумать, ничего не делает для его спасения? Затаит ли она обиду на Хакима, если ничего не выйдет?

Он боялся обоих исходов, а оттого ничего ей не сказал. Ни слова. Просто не решился.

Но больше всего его беспокоил Селихов. Раньше он видел в нем просто талантливого и везучего солдата. Но кем был этот человек на самом деле? Какая угроза может от него исходить? Разумно было бы втягивать Александра в авантюру, что замыслил Хаким? Он не знал. Не знал, но понимал, что без Селихова все «операция» как минимум пройдет гораздо сложнее. Как максимум — провалится.

«Я должен понять, что это за человек, — подумал особист, — должен понять, можно ли ему доверять».

— Вить, — бросил он дежурному по заставе старшему сержанту Мартынову, — а Селихов где? В наряде?

— Он сегодня в тревожной группе, товарищ капитан. Но сейчас помогает парням с крышей.

С этими словами Мартынов махнул рукой в сторону конюшни, где кипела работа.

Там стучали молотки и звучали звонкие голоса молодых погранцов.

— Хорошо, — решился Шарипов, — передай Тарану, что я зайду к нему через пять минут.

— Есть.

Шарипов направился к конюшне, подошел. Уставился на то, как на верхотуре лазают солдаты. Как крепят и прибивают гвоздями новые стропила и перекрытия.

— Боец! — Крикнул он парню, сидевшему верхом на стропиле и звонко стучащему молотком.

Пограничник не сразу понял, что зовут именно его, заозирался. Потом поправил панаму и бросил взгляд вниз.

— Да! Ты! Как фамилия⁈

— Матузный, товарищ капитан!

— Рядовой Матузный, где тут Селихов? Ты его видел?

Боец по фамилии Матузный не успел ответить. Вместо этого Шарипов услышал селиховское «я», прозвучавшее ровным тоном откуда-то из-за стен конюшни.

Потом на глаза особисту показался и сам Селихов. Поджарый, но широкоплечий, он вышел к нему в одних только галифе.

«Худощавый, — подумалось Шарипову, — почти как пацан худощавый. И этот мальчишка чуть не голыми руками убивал матерых душманов? Если б мне кто про него такое сказал, я б ни в жизнь не поверил».

Селихов застыл перед ним, уперся в Шарипова своим свинцово-тяжелым взглядом. Странным, для такого пацана, как он. Взглядом, скорее, сурового офицера, прошедшего ни одну бойню. Но ни как уж не солдата-первогодки.

Всем своим видом Селихов только подкреплял сомнения Шарипова.

— Ко мне, боец, — приказал Шарипов беззлобно и почти не строго.

Селихов нехотя пошел к нему. Когда приблизился, остановился, не сводя с особиста взгляда.

— Ну привет, Саша, — сказал Шарипов.

— Здравия желаю, — буднично бросил Селихов.

Шарипов едва заметно зыркнул по сторонам, привычным делом осведомляясь, а не греет ли кто поблизости уши.

— Есть разговор, — сказал Шарипов похолодевшим тоном, — серьезный. Касаемый, сам знаешь чего.

— Я все думал, когда же вы придете? — Сказал Селихов спокойным голосом.