– Но что-то пугает вас, моя госпожа. Что именно?

Она сглотнула.

– Все. Я так устала бояться всего, а как сделать так, чтобы не бояться – не знаю.

– Я тоже не знаю, – глупо признался он.

– Сандро, может, вы знаете, где мой брат Джакомо?

– Он в монастыре Сан Марко, насколько я знаю.

– Вот как…

И, сама того не ожидая, Джованна выложила торопливо, задыхаясь от слез, свою странную, жуткую историю, начиная с похищения. Сандро плакал, глядя на нее, потому что совершенно не знал, как ей помочь. Но она, похоже, и не ждала от него помощи, а искала только сочувствующего слушателя. Пока они говорили, словно сопровождая ее настроение, солнце спряталось, пошел ливень. Когда Джованна закончила свой рассказ, дождь стал более тихим, печальным, робко шелестел по крыше, стекая по желобам на мостовую.

– Спасибо… Мне нужно было рассказать кому-то… кто знал меня тогда. И это счастье, что вы повстречались мне, Сандро.

Джованна еще раз обняла его, а когда выходила, он окликнул ее:

– Я напишу их, госпожа.

– Что? – не поняла она.

– Эти картины. И посвящу их вам.

Она улыбнулась, повернулась и вышла из его мастерской. Теперь уже навсегда.

В тот же день, двадцать первого октября, когда происходил разговор Джованны и Сандро Боттичелли, в Павии скончался Джан Галеаццо Сфорца, племянник Людовико Сфорца, муж Изабеллы, дочери Альфонса Второго, короля Неаполя. Практически ни у кого не оставалось сомнений, что юноша был убит своим дядей. Однако это не помешало Людовико Сфорца стать, теперь уже окончательно и официально, герцогом Милана. Изабелла осталась в Павии под замком, ее переписка с отцом тщательно контролировалась. Молодая вдова впала в печаль, осознав, что сражение за власть в Милане проиграно.

Французская армия двигалась вдоль побережья по направлению к Флоренции. Ситуация складывалась весьма щекотливая: Рим сообщил, что предоставит французам проход через свои земли к Неаполю. Единственным, кто не высказался четко о своей позиции, оказался Пьеро Медичи. Ведь сначала он сообщал Альфонсу II, что поддержит его, ожидая, что так поступят остальные государства. А теперь он остался один… Взять свое слово назад? Заявить о нейтралитете, как то сделала Венеция?

Пока Пьеро Медичи думал, Карл Восьмой потерял терпение, взял штурмом пограничный замок Республики и потребовал от Флоренции капитуляции. Понимая, что еще немного, и его нерешительность покажется всем вокруг трусостью, Пьеро Медичи решил повторить подвиг своего отца, который так поразил в свое время враждебного ему короля Неаполя Фердинанда. Пьеро в одиночку отправился на встречу с Карлом Восьмым, надеясь впечатлить короля и свой город героизмом. Но… ни по характеру, ни по везению отец и сын и рядом не стояли, да и Карл Восьмой был не королем Неаполя. Поступок Пьеро выглядел как жест отчаяния, а не мужества. Встречали его презрением.

Карл сразу же выдвинул требования: право занять портовые города Пизы и Ливорно, оставаться там столько, сколько потребуется, иметь свободный проход по территории Тосканы. У Пьеро были козыри (ведь французский король нуждался в прикрытии своих тылов во избежание возможного окружения, а также хотел иметь возможность свободного отступления во Францию). Возможно, прояви он характер, Пьеро снискал бы уважение Карла Восьмого, человека практически необразованного и следующего лишь за своими примитивными инстинктами обжорства, крайней похотливости и жажды славы и власти. Но Пьеро Медичи, человек хоть и образованный, но по недалекости сравнимый с Карлом Восьмым, уступил. И это обошлось ему очень дорого.

Восьмого ноября, когда Пьеро вернулся во Флоренцию, его встретили как предателя. Палаццо делла Синьория демонстративно не пустил его внутрь, а пока Пьеро и его люди растерянно стояли на площади перед дворцом, синьория велела звонить в колокола.