|
– Мало ли что больные болтают! Про тебя вон, Оксанка, знаешь что говорят? Рыжик густо покраснела. – Если про летчика из восьмой палаты, то это все брехня. Мы с ним даже не целовались! – Да неужели? – сощурилась толстая Олька Никифорова. – А с кем ты позавчера в ординаторской ночью запиралась? Скажешь, не с летчиком? – А ты вообще сплетница! – фыркнула Рыжик. – Тебя хлебом не корми, дай другим кости перемыть! Разговор свернул на безопасные для Кати рельсы, и она с облегчением вздохнула. Но время шло, и делать вид, что ничего особенного не происходит, становилось все труднее. Хуже всего было то, что Катя и сама не понимала, как это у нее получается. Сесть рядом с больным, взять его за руку, настроиться на его ощущения, подобно тому, как радиоприемник настраивают на нужную волну… Так она спасла седого майора, задыхавшегося от крупа лейтенанта, сгоравшего в огне гангрены старшину, и еще дюжину тяжелораненых. Но если бы Катя тратила столько времени и сил на каждого больного, она просто не успела бы помогать остальным. На полторы тысячи коек в госпитале было пятьдесят четыре медсестры, работавших посменно. Врачей не хватало катастрофически. Сама Солоухина, врач рентгенолог, сутками не выходила из обшитого свинцом кабинета, не обращая внимания на строгие инструкции по безопасности – подменить ее было некому, а больным, которых регулярно подвозили в медсанчасть армейские «Студебеккеры», требовался рентген. Поэтому Катя не могла позволить себе сидеть с каждым тяжелым пациентом. Но даже те, кому она просто меняла повязку или давала лекарство, каким то чудом начинали чувствовать себя лучше. Возможно, это было самовнушение, но оно, черт возьми, работало! И с каждым днем Кате становилось все труднее и труднее… – Серебрякова! – оклик Никифоровой вывел Катю из дремотной задумчивости. Катя быстро бросила взгляд на часы – надо же, до конца смены еще два часа, а она все таки чуть не заснула! – Ты спишь, что ли? – Нет, – Катя потрясла головой, поднялась со стула. Смуглая, жилистая рука армейского разведчика, которую она держала в своей, упала на клетчатое одеяло. – Что случилось? – Рубашка в жопу засучилась, – передразнила ее Олька. – Тебя Клавдия зовет. Что то срочное. – Катенька, – слабым голосом позвал разведчик. У него не было височной кости – за синей выбритой кожей пульсировал мозг. – Ты же еще придешь ко мне, Катенька? – Конечно, Костя, – Катя положила ладошку ему на лоб. – Я обязательно вернусь и посижу с тобой еще. А ты пока поспи. Пока шла к кабинету начальника медсанчасти – мимо палат, отгороженных от коридора натянутыми простынями – старалась не слышать жалобного многоголосого стона: Катенька, подойди ко мне… Сестричка, на минуточку… Смени повязку, дочка… Катюша, водички… Других медсестер, конечно, тоже окликали, может, и не реже, чем ее, но Катю пугало, что именно с ней больные связывают надежды на выздоровление, именно в нее верят, как в какую то чудотворную икону. И когда она видела, как санитары выносят из палаты накрытое простыней тело, то цепенела от страшной мысли: он умер, потому что я вчера не подошла к нему… не успела, забегалась… а если бы подошла, подержала за руку, сейчас был бы жив… Перед кабинетом она остановилась, одернула халатик и аккуратно заправила под шапочку светлые волосы. Осторожно постучала в дверь. – Войдите, – донесся из за двери голос Солоухиной. Катя насторожилась – голос был каким то неправильным. Злым? Неужели она что то натворила, и теперь ее ждет разнос? Начальник медсанчасти редко устраивала своим подчиненным головомойки, но тем, кто все же этого заслуживал, спуску не давала. Вот только Катя никак не могла понять, в чем ее вина. Опять что то перепутала? Да вроде бы нет… Может, кто то из больных пожаловался? Перебирать варианты можно было до бесконечности, но заставлять ждать Солоухину не стоило. |
