— А сколько ему?

— Помладше нас года на два.

— Где ж он тут учится?

— В Андреевку бегает. Тут недалеко, километра три. Там дворов больше. Почти вся деревня живая. И школа есть, в нее еще и из Тимонина дети ходят, аж за пять километров. Но их на машине возят, а Вовка здесь один, когда дядя Егор подки­нет его на своем грузовике, а когда и нет.

— А откуда у него грузовик? Свой?

— Да нет. Дядя Егор в колхозе шофе­ром работает, до МТС далеко, вот он ма­шину у себя во дворе и ставит.

За разговором мы прошли всю деревню насквозь. Осталось по одному дому с каж­дой стороны улицы, а там уж было видно, что деревня кончается и из-за правой от нас крайней избы выглядывала полураз­рушенная колокольня старой деревенской церкви. Как раз этот крайний дом тоже оказался с отворенными ставнями. Вернее ставней просто не было. Были когда-то, потому что на их месте висели ржавые петли и крюки, но сами ставни отсутство­вали. А вот занавески на единственном окне, выходящем на улицу, существовали в наличности. Правда серенькие и мятые.

Мы вошли через калитку и постучались в дверь, звонка не было. Нам долго не от­крывали, и Светка стучала еще и еще. На­конец за дверью что-то загромыхало, за­шаркало, послышался кашель и сиплый голос спросил через дверь:

— Вовка, это ты, што ль?

— Петр Максимыч! Это я, Света, Ири­ны Посниковой дочь.

За дверью помолчали.

— Ирина-то, это што, Пашкина, што ль? Вместе с Пашкой? — последовало на­конец.

— Да, да! Ирина Пална и Пал Палыч! Мы с дядей Пашей сюда на неделю при­ехали.

— Подожди, щас открою.

Забрякала задвижка, и дверь отвори­лась. На пороге стоял седой, плохо выбри­тый старик в накинутом на плечи пиджаке.

— А это кто с тобой? — спросил он.

— Это мой друг. Он с нами приехал.

— Ну проходите, проходите, — старик посторонился, уступая нам дорогу в сени.

В избе было не очень чисто. Все было старым и ветхим. Пахло пылью. На подо­коннике, на столе, на допотопной этажер­ке — повсюду валялась какая-то никому не нужная ерунда, начиная с колпачков от несуществующих уже старых авторучек и оканчивая пожелтелыми листочками от­рывного календаря глубоко советских вре­мен. Но было тепло, хорошо натоплено, и это уже неплохо.

Пока я осматривал жилище, Светка от­дала Петру Максимовичу батон колбасы, пару банок рыбных консервов и большую пачку чая, посланных ему Пал Палычем. Видно было, что пожилой человек очень доволен оказанным ему вниманием, да и продукты эти ему наверняка были не ли­шни.

Старик усадил нас у стола, одной своей стороной примыкавшего к заузоренному морозцем окошку. Он чем-то погромыхал у печи, потом сел вместе с нами и поначалу долго молчал. Инициативу взяла на себя Светка.

— Как живется-то, Петр Максимыч? — начала она.

— Да ничего. Какое наше житье. Егор, тот еще живет, а мы с Евдокией уж отжи­ваем, — мрачновато ответил старик.

— Да ладно вам, поживете еще.

— Не зна-аю, — все так же угрюмо про­тянул Петр Максимович. — Тут не то что нам, а, по-моему, всему Ворожееву скоро конец.

— Это что ж так? — спросила Светка, хотя и козе было понятно, что деревня от­мирает.

— Што, што, — пробурчал Петр Макси­мыч, глянув на нас мутными, когда-то го­лубыми глазками из-под кустистых седых бровей, — не што, вот што. Нечисто опять в Ворожееве, как перед войной было. Я вот давеча пошел побродить, завернул к клад­бищу, вечером-то я туда не хожу, и вы не ходите, а тут светло было, я зашел на мо­гилку жены глянуть, да на материну, а на церкви-то сова сидит.