— Ну что ты загрустила, — обратился я к пригорюнившейся Светке, — пошли теперь к твоей бабке сходим, раз Петр Максимыч о ней поминал. Может и правда она котенка прибрала.

Светка кивнула, и мы пошли.

— Куда мы идем-то? — удивился я, — в ту же сторону домов больше нет, деревня кончается.

— Моя бабушка живет особо, — ответи­ла Светка, — на выселках за кладбищем.

«М-да-а, — подумал тогда я, — подхо­дящее местечко для ведьминого дома».

По дороге мы миновали церковь. Коло­кольня была полуразрушена, частью она обвалилась внутрь и полузавалила глав­ный вход, в окнах не было ни решеток, ни стекол, ни досок — ничего. Мне очень хо­телось забраться внутрь и посмотреть, как там, но я решил отложить пока эту экс­курсию. У самой церкви подле колоколь­ни росло высокое дерево с причудливо из­вивающимися раскидистыми ветвями, не то тополь, не то ива, не то еще что, я не ра­зобрал. Его крона сплеталась на фоне серо­го ноябрьского неба причудливым фантас­тическим орнаментом. Я видел такие деревья в музее на картинах какого-то сре­дневекового художника из Голландии, вот только фамилию его забыл. Это мама у ме­ня по художникам большой спец. Но здесь ее не было.

За церковью, обнесенное хилой поко­сившейся оградой, топорщилось крестами и звездами заброшенное деревенское клад­бище. Почти в центре его находилось странное строение, будто кто-то срезал с московского планетария его крышу, умень­шил в несколько раз и поместил здесь, приделав сверху солидный каменный крест. Я догадался, что это и был склеп Куделина. За кладбищем находилась еще неболь­шая рощица из десятка голых по поздней осени деревьев, а уж за ней стояли два последних дома Ворожеева, старые поко­сившиеся избы. В одном из них и жила Светкина бабка, слывущая местной ведь­мой. Больше за этими домами не было ни­чего, только обширное голое поле, оканчи­вающееся синей полосой леса в значитель­ном отдалении. Тишина стояла такая, какой не услышишь в городе. Все тихо. Лишь откуда-то из-за поля доносился странный повторяющийся однообразный хриплый звук: кру, кру, кру.

— Что это? — спросил я Светку.

— Ворон кричит. Там Волга. Берег кру­той. Вороны крутизну любят.

«Надо будет и туда сбегать», — отметил для себя я.

Тем временем мы подошли к одному из окраинных домов. Ставни на его окнах были открыты, дорожка к двери хожена, из трубы валил серый дымок. Во дворе стояла будка, но собаки в ней не было, и мы беспрепятственно прошли до двери. Звонка опять не оказалось, и Светка снова стучала. На первый же ее стук из-за двери раздался задиристый собачий лай, однако нельзя сказать, чтобы очень грозный. Дверь скоро отворилась, как бы сама, за ней никого не было. Светка храбро шагну­ла через порог, я за ней. Во внутренних дверях сеней я успел увидеть согбенную старушечью спину. Мы отряхнули снег с сапог и вошли в комнату.

Хозяйка, маленькая старушонка в си­неньком платьице и коричневом пуховом платке, накинутом на плечи, быстро соби­рала на стол.

— Здравствуйте, баба Дуня, — поздоро­валась Светка.

— Здравствуйте, — поспешил за ней я.

— Здравствуйте, — эхом откликнулась старушка, — садитесь за стол.

Голосок у нее был тоненький и треску­чий.

Я задержался на пороге, оглядывая внут­реннее помещение избы. Стол баба Дуня накрывала нам в комнате, соседствующей с сенями. Очевидно, что в доме была еще комната, но дверь в нее была завешена плотной занавеской.