Подъем закончился, отец Михаил отки­нул люк и оказался в храме возле клиро­са. Прикрывая рукой свет пламени свечи, он приблизился к чудесной иконе, пере­крестился, приложился к образу и, шепча молитву, взял икону с ее многолетнего места.

Тяжек был обратный путь протоиерея из храма. Боль вернулась в мгновенье жес­токой волной. У него еще хватило сил за­творить за собой люк, по лестнице он почти сполз, свеча при этом погасла, и не было больше ни сил, ни времени, чтобы снова зажечь ее. По подземному ходу отец Михаил двигался вдоль стены, опираясь на нее плечом и прижимая к груди обеими руками икону. Самым трудным испытанием оказалась маленькая лесенка перед скле­пом. Но и ее преодолел священник. Отдышавшись, он вновь пересек склеп, открыл его дверь и, выйдя на улицу, даже нашел силы запереть за собой замок. Но больше уже он ничего не видел. Тьма окутала его со всех сторон, хоть рассвет уже и побеж­дал ночь. Он шел, еле переставляя ноги, не зная и не видя куда. Наконец он упал и не смог больше подняться.

В это время отца Михаила посетил Ан­гел.

Так или примерно так, как представля­ется мне, разворачивалась ворожеевская трагедия в тот жаркий июль сорок первого года. А узнали мы все это очень скоро после завершения наших опасных при­ключений с погоней и перестрелкой.

Благие намерения моего отца — вывез­ти меня и Светку из Ворожеева к началу занятий — были перечеркнуты случив­шимся. Нечего было и думать еще раз пы­таться выбраться этим вечером в Москву, да еще на «УАЗе» без лобового стекла и с разбитой фарой. Нас бы и не выпустили. Отец общался с милицией допоздна. Хоро­шо еще, что смог позвонить маме и Анд­рею Николаевичу, сообщил, что задержи­ваемся.

В Ворожеево мы вернулись уже около одиннадцати вечера. Однако никто там и не думал ложиться спать. За долгие годы покоя и запустения деревня впервые была так взбудоражена. Почти все ее теперешние обитатели собрались у бабы Дуни. Не­смотря на позднее время, отправились ту­да и мы.

Баба Дуня стала царицей бала. Она вос­седала во главе стола, за которым размес­тились все. Здесь были: я, Светка, Пал Палыч, мой отец, дядя Егор и даже Воло­дя с Игорем, не успевшие еще покинуть Ворожеево. Старик Максимыч впервые так поздно покинул свое жилище, не опа­саясь встретиться с духом Куделина. Лишь беднягу Вовку тетя Катя никуда не отпус­тила и утолкала в постель, оставшись вместе с сыном.

Мы наголодались после зсех дневных приключений, и хозяйка потчевала нас за столом чаем и всевозможными своими де­ликатесами.

— Теть Дунь, давай колись, рассказы­вай, откуда икону взяла, — прожевав блин с вареньем, настаивал Пал Палыч.

— Так я же уже рассказала, — отбива­лась старушка.

— То не нам, — возражал ее племян­ник — Давай теперь нам рассказывай. Без нас сейчас бы и след этой иконы про­стыл.

— Ох, Пашка, ну что с тобой делать, слушайте. Да и рассказывать-то особенно нечего.

В тот день, когда церковь разоряли в Ворожееве, когда Аня с Николаем иконы из нее выносили, я раным-рано встала.

Пошла скотину свою проведала, да и соби­ралась на работу идти. Я тогда в коровни­ке работала. А перед тем надо было мне еще за водой сходить. А колодец-то в де­ревне, сам знаешь, он и сейчас на том же месте.

— Ну, ну, — кивнул головой Пал Палыч.

— Баранки гну, — откликнулась баба Дуня. — Вышла я из дому, да в сторону Ворожеева-то и пошла. Вижу — в пыли на другой стороне дороги у березок, что вдоль кладбищенской ограды растут, лежит кто-то. Я думала, пьяный валяется, хотела обойти. Потом соображаю, дай гляну кто, может, кто-то из знакомых. Подошла, да и ахнула. Лежит отец Михаил.