— Кажется, понял, — адъютант тоже улыбнулся. Весьма невыразительно, но при его неумении улыбаться и это можно было считать успехом. Клим Лаврентьевич поощряюще кивнул.

— Итак, внеочередной инструктаж лилипутов! Боренька обязан получить искомую информацию. Какую?… Ту самую — о встрече Максимова и Логинова. Где они там договорились, шифровальщики неумные? В парке у Центральной гостиницы? Прекрасно! Нам это вполне подходит. Боренька за ними и приглядит.

— Успеет ли он связаться с Лужиным?

— Успеет. Паренек он шустрый… Только никаких упоминаний об операции! Мы его сейчас активно используем, пусть считает, что ведет дежурную слежку. Дадим им встретиться и ждем любимцев покойного Константина Николаевича.

— Какова будет версия?

— Насчет этого загадывать не будем. Сделаем подарочек нашим друзьям в милиции, а там уж пусть гадают сами. Как назовут, так и будет. Мы уж в нужный момент подладимся и подыграем.

Клим Лаврентьевич умолк, но адъютант продолжал сидеть.

— Что-то еще?

— Я хотел спросить. Кто возглавит оперативную группу? Белов в Крыму, с Альтовым — проблемы, Акимов еще не совсем введен в курс дела…

— Ну зачем же кого-то умолять и упрашивать? А мы-то с вами на что-нибудь еще годимся?

— Понял, — офицер с той же блеклой улыбкой на лице поднялся. — Разрешите идти?

Клим Лаврентьевич кивнул, со стуком уронил шар на полированную поверхность стола. Выпущенный на волю пленник заскакал, быстро подбираясь к краю, обещающему еще большую высоту падения. Но упасть на пол Клим Лаврентьевич ему не позволил, ловким движением перехватив шар в воздухе.

— До чего же мне осточертел этот парик! — Баринов шумно вздохнул. — И переносица чешется. Как такое терпят очкарики?

Валентин промолчал. Он следил за улицей. Баринову же было невмоготу, и, развернувшись на сидении, он с оживлением принялся рассказывать:

— Видел бы ты меня в первый день свободы! Робкий был, что твой кролик. Ходил на цены глазеть, продавщицам подмигивать боялся. Одной подмигнул, она покраснела. Мне бы тут анекдотец какой ввернуть или пригласить куда-нибудь, а я стою дурак дураком и чувствую, что и сам раскаляюсь, как маков цвет. А как пошли коммуняки по улицам, так я и вовсе деру дал домой. Потому как, Валь, свобода — она тоже привычки требует. Позвонили, понимаешь, в дверь, — я за пояс отвертку отточенную и на цыпочках к глазку. Смотрю, а там соседка молодая в халатике. Кожа белая, молочная!… — Баринов мечтательно причмокнул губами, рассеянно полез пятерней под парик.

— Ну и что?

— Да ничего. Соли попросила, предупредила, что воду горячую на днях отключат, чтоб, значит, следил за кранами. А то у них постоянно кто-нибудь кого-нибудь заливает. И ведь не верил я ей! До самого конца. Ухо прижимал к двери, хотел удостовериться, что действительно соседка. А после в окно выглядывал… — Баринов развеселился. — После того дня еще одно приключение имел. Днем-то боязно, так я ночами стал выбираться. Подышу воздухом, погляжу на звезды — и вроде как легче становится. Вот на вторую ночь чуть было не раздели. Четверо огольцов, у двоих резиновые дубинки. И что самое пакостное — даже разговаривать не стали. Помнишь, как в наше-то время было? Ну, остановят, ну, попугают, — снимут там шапку или шубу, пендаля дадут, но ведь все по-людски, без садизма. Нынче, брат, иной коленкор. Шуба с шапкой — предлог. Куда заманчивей зубы вышибить или ногами по ребрам прогуляться. Это я тогда замечательно понял. Словечка не дали сказать — все разом кинулись.