|
Как поет кто-то из этих ваших новых бардов: «Дай прожить эту жизнь, как касание рук, и не встретиться больше за тем окончательным краем…» Я не ищу с ним встречи. Мне достаточно знать, что он где-то в Атхарте. Ему пока не до меня. Я представляю, что он встретился с Эдгаром По, или с Бодлером, или с Франциском Ассизским… Ему на тысячу лет хватит тем для разговоров. А потом он отыщет меня…
Гиппиус замолчала, поправляя выбившиеся из-под котелка волосы. Где-то на дереве однообразно вскрикивала птица. Моя собеседница улыбнулась: – Простите, Егор. Наверное, я стала старой. Я увлеклась воспоминаниями, которые никому не интересны, кроме меня. Разумеется, я не для этого вырвала вас из объятий любимой женщины. У меня стряслось несчастье. Имя ему – Алан Нэй. 59 Много позже я не раз удивлялся тому легкомыслию, с которым отнесся к словам Гиппиус. Я даже был разочарован: ожидал какой-то страшной тайны, из-за которой экстравагантная поэтесса проделала такой путь в беличьем обличье. А тут… – Вы знаете, Егор, – сказала Гиппиус, – что я некоторым образом покровительствую молодым людям, которые и за Порогом не изменили поэзии. Поверьте, я даю им больше, чем просто сцена, с которой можно читать стихи. У них у всех трагические судьбы. Такие ранние смерти… Очень много самоубийц. Самый младший – невероятно талантливый мальчик! – убил себя в возрасте тринадцати лет. Несчастная любовь! Над ним смеялись и учителя, и родители, а он решил доказать, что все всерьез. Вы помните себя в тринадцать лет? В этом возрасте все всерьез… И вот – минутный порыв, и даже остается надежда, что в последний момент тебя спасут и полюбят, и все будет, как мечталось… Они не представляют брутальности смерти, пока не встретятся с ней лицом к лицу. Никто так не рвется обратно на Землю, как эти дети. Они ненавидят Атхарту, они изобретают тысячи проектов, как вернуться назад. И никто не убедит их, что это невозможно! Стихи – их единственная радость. Но даже стихи они пишут о возвращении… Я не знаю, кем надо быть, чтобы воспользоваться их несчастьем. И вот я узнаю… Простите… Она достала из кармана янтарный мундштук. В нем возникла длинная тонкая сигарета, и я поднес зажигалку. Гиппиус затянулась, прикрыв глаза. Судя по запаху, она курила отнюдь не табак. – И вот я узнаю, что мои несчастные дети тайком бегают на собрания экологов. Они шепчутся между собой о Чистом Учителе Алане Нэе. Я вызвала на откровенный разговор двух барышень, которые особенно ко мне привязаны. И что я услышала? Дескать, есть такая партия – «Молодые экологи». Туда принимают только юных самоубийц. Им внушают, что они не случайно так рано ушли из жизни. Дескать, они избранные и призваны навести в Атхарте новый порядок, предсказанный этим юродивым Терентием. Прости господи! – Гиппиус механически перекрестилась. – И стоит за всем этим Алан Нэй. Я не знал, как реагировать. Никто не спорит, Нэй – подонок, и очень жаль ребят, попавших ему в лапы, но чем я могу помочь? – Зинаида Николаевна, – осторожно начал я, – а от меня-то вы чего хотите? Гиппиус нахмурилась. Все ее тело – от изгиба шеи до узкого носа туфли – выразило изумленное презрение. – А вы считаете, что вас не касается судьба этих несчастных? Что ж, вы вправе думать так, пока они предпочитают уединенный остров и мое скромное общество остальному миру. Но что вы скажете, когда отряды безумцев, напичканных разрушительными идеями, как взрывчаткой, замаршируют по Хани-Дью? «Молодые экологи»? Замаршируют? Тоже мне, гитлерюгенд! Очаровательная старушка явно преувеличивает. |
