– Гиппи, ты муза! – шепнул Бэзил, целуй ее руку.

    – Только на тебя мои чары не действуют. Тебе нужна муза помоложе… С раскосыми рысьими глазами и волосами, как темный шелк, – засмеялась она.

    – И в самом деле, почему ты не пишешь? – спросил я.

    Бэзил сузил кошачьи глаза и произнес, как будто прочел заученный урок:

    – Все очень просто. На Земле я жил скучной, бессмысленной жизнью. Словно впереди вечность, а не жалкие тридцать шесть лет, которые мне удалось протянуть. Я спал до полудня и не замечал, что дни летят все быстрее. Я забыл, что такое острота чувств. Зато мои герои получали сплошной эмоциональный фейерверк. И я, естественно, вместе с ними. Так что на Земле у меня была веская причина тратить время на писанину. Здесь такой причины нет.

    – Но неужели тебе не хочется заниматься каким-то делом? – Сказав это, я удивился собственному занудству. И что я к нему пристал? Наверное, дело в Кюрасао…

    Бэзил ощетинился.

    – А ты не задумывался, Грег, что потребность «заняться делом», – подражая мне, он мерзко прогундосил эти слова, – это только твоя проблема? Что даже на Земле полно людей, которые научились жить, не подстегивая себя трудовым графиком? Не испытывая угрызения совести за день, проведенный в постели? Я понимаю, это высший пилотаж, хатха-йога… Но ты же был студентом?

    – Всего два курса, – буркнул я.

    – Неважно. Ты должен помнить… – Лицо Бэзила стало мечтательным. – Впереди – блаженная неопределенность. Едва знакомые люди становятся родными, в карманах свищет ветер, и ты не знаешь, куда занесет тебя завтра. Ты спишь под звездами, горланишь стихи и обнимаешь самую прекрасную девушку на свете. Ты сам красив и бесстрашен. Разве ты не хотел, чтобы эти мгновения не кончились никогда? Вечная свобода… Вот она, здесь, перед тобой. А ты говоришь – заняться делом…

    – Не горячись, Базиль, – рассмеялась Гиппиус. – Между прочим, я тоже в Атхарте не написала ни одного стиха. Мне кажется, им здесь не понравится, моим бедным созданиям.

    Она легко вскочила на ноги и вдруг улыбнулась ласковой, какой-то материнской улыбкой. Улыбка была адресована Мэй Шуй. Потом, саламандрой скользнув сквозь огонь, Гиппиус поднялась на сцену.

    Она читала то же стихотворение, что и наш зловещий капитан. Но звучало оно по-другому. Я слушал ее голос, и странная грусть, приятная, тяжелая, теплая, обволакивала меня с ног до головы…

    Мне чудится таинственный обет…

    И, ведаю, он сердца не обманет, -

    Забвения тебе в разлуке нет!

    Иди за мной, когда меня не станет.

    20

    Утро… Между горизонтом и тяжелой грядой туч забрезжила светлая полоска. Проклиная все на свете, мокрый от пота и морской воды, продуваемый ветром насквозь, я неуклюже выпрыгнул из лодки, оставив утлое творение моей фантазии в подарок морю. Но волнам не понравилась игрушка. Лодка ткнулась носом в песок и села на мель.

    Со мной и раньше бывало такое – как раз в студенческие времена, о которых с таким пафосом говорил Бэзил: неожиданно, в самый разгар веселой вечеринки, мне становилось душно. Я не мог оставаться на месте и уходил по-английски – на воздух, в ночь, домой. Так и сегодня: в какой-то момент от дыма и стихов у меня разболелась голова.