Потом приветливо заметил Грейлингу, что тут, конечно, никакой экзотики не подадут, это вам не заграница.

Грейлинг, соглашаясь, угрюмо пробубнил что‑то, но беседы не поддержал.

Через некоторое время толстяк сделал новый заход: мол, раньше не встречался ему Грейлинг в этом пабе. Грейлинг кивнул.

– А вы тут, в деревне живете? – тут же осведомился толстяк.

Всегда начеку, Грейлинг отвечал, что да, так оно и есть.

Оба замолчали. Мужчина поглощал пищу, и лицо его разрумянивалось все больше. Сам он только что вернулся из Швеции, заметил он после паузы.

Грейлинг на это ответил, что в Швеции не бывал.

– Хорошие там люди, шведы эти. Честные, с ними можно иметь дело. Я туда продаю сантехнику и на этом кое‑что зарабатываю. Меня, кстати, Лэнгдон зовут, Джефф Лэнгдон. – И он протянул Грейлингу руку.

Грейлинг заинтересовался куда больше, когда услышал фамилию Лэнгдон. Он пожал толстяку руку.

– А я только что из Южной Америки, – сказал он.

– Правда? Моя компания хочет расширяться: Бразилия, Аргентина и так далее. Там, к сожалению, с бизнесом пока неважно. А где вы работаете, позвольте спросить?

– На железной дороге. – Ответ не слишком информативный, и Грейлинг поспешил сменить тему. – Сосиски тут отличные. – Он подчищал тарелку остатками хлеба. Потом решился задать вопрос: – Я, между прочим, пытаюсь одну даму разыскать, по фамилии тоже Лэнгдон. Джой Лэнгдон. А девичья фамилия была Диксон. Я уж подумал, не дай бог, умерла. Искал среди надгробий на кладбище, но Лэнгдонов там вообще нет. Слышали когда‑нибудь про таких?

– Джойс Лэнгдон? Ннет…

– Не Джойс, а Джой. Джой Лэнгдон. Может, припомните?

Но толстяк покачал головой.

– Фамилия довольно распространенная, – сказал он. – Вон в «Панче» был карикатурист одно время, тоже Лэнгдон.

Грейлинг тут же потерял к нему интерес. Осушил свой стакан, кивнул на прощание и поднялся из‑за стола.

* * *

Стивен и Шэрон Боксбаумы этим вечером пригласили на ужин двух гостей. Только что в дом вошел один из них – Генри Уиверспун. Он преподавал английский, был заядлый холостяк и жил в одном из больших домов на Коутс‑роуд. Он уже начал стареть и совершенно облысел. Его широченные плечи (солидный плюс в юности, когда он пятнадцатым номером играл в регби за свой университет) теперь ссутулились. Но язык все еще острый, и его побаивалось не одно поколение студентов – с тех пор, собственно, как они значились старшекурсниками. Его гвардейские усы, ныне совершенно седые, также вызывали трепет у студентов: те за несколько дней могли отрастить лишь небольшие усики.

Стивен и Генри вышли в сад, где еще задержались последние лучи солнца. Хозяин и гость рассуждали, победил в Европе дух Просвещения или Романтизма или же проиграл сражение с алчностью.

У западного края сада Стивен соорудил холм – точнее, поручил это своему садовнику. Им привезли двести тонн почвы – строилась магистраль М40, соединявшая Бирмингем и Лондон прямой трассой, и почвенный слой продавали довольно дешево.

Холм уже зазеленел; сейчас на нем цвели примулы и колокольчики. На самом верху красовалась белая беседка. В ней и расположились джентльмены, дабы насладиться видом заката.

– Я бы сказал, что французы в общем и целом всегда щли за идеями Просвещения, – заметил Стивен. – Все крупнейшие фигуры были французами, верно?

– Не отрицаю. Однако… – Уиверспун подчеркнуто умолк, дабы придать своим словам особый вес, – я был в Париже в начале прошлого месяца и своими глазами видел, что бюст Вольтера неподалеку от Луары совершенно обезображен.