Стивен ничего не ответил. К ним направлялась его жена.

Шэрон уже поздоровалась с Уиверспуном, когда он пришел. Сейчас же, улыбнувшись им обоим и в знак благорасположения чуть поведя бедрами, сказала, что хотела узнать, хорошо ли им тут.

– Хорошо‑хорошо, дорогая, спасибо, – сказал Стивен, однако в ответ не улыбнулся.

– Видите, Генри, какие у меня в этом году чудесные гиацинты? – спросила Шэрон. – Уже, конечно, перестояли немного, но все равно – такая прелесть!

– Нам, Шэрон, не до твоих гиацинтов, – сказал Стивен. Супруги с ненавистью переглянулись. – Мы разговаривали.

– Я позову, когда ужин будет готов, – отрезала она и развернулась на каблуках.

Стивен проводил уходящую фигуру таким взглядом, будто в бренной своей жизни заблудился в сумрачном лесу, потеряв спасительную тропинку.

Оба приятеля теперь молчали. Стивен уставился на траву, кою попирали его элегантно обутые ступни.

Он нарушил молчание, заметив, что на ужин приглашен еще Джереми Сампшен.

– Писатель, – прибавил Стивен.

– Сампшен? Не слыхал про такого.

– Он не из тех, Генри, кого ты читаешь. Он триллеры пишет.

Уиверспун хрюкнул – видимо, сдавленно хихикнул.

– Господи сохрани мои носки хлопчатобумажные… Триллеры у нас в Феррерсе? Докатились! Он, чего доброго, начнет развлекать нас за ужином своими сюжетами…

– Говорят, один из них, под названием «Копилка», собираются экранизировать.

– О, даже если одно название экранизируют, можем быть покойнички…

Стивен лишь улыбнулся; порой он находил своего гостя чересчур докучливым.

Вскоре пришел Джереми. Поначалу он оробел от грозной внешности профессора Уиверспуна, но после бокала вина несколько приободрился.

Вечер в Особняке прошел на славу. Мужчины беседовали. Шэрон помалкивала. В саду лишь пение птиц нарушало тишину и покой. Сумерки нахлынули, как легкое дыхание, принеся уют в старый дом, а там уже ночь поглотила новоустроенный холм вместе с гиацинтами Шэрон.

В холле – эстампы Джона Лича, его сцены из охотничьей жизни; в поместительной столовой кое‑что поинтереснее. Высокие свечи в серебряных подсвечниках мерцали на столе, слабо освещая картины на стенах: вон Вламинк, вот пыльно‑золотистый Редон, а вон там сверкающая красками деревенская сценка дальнего родственника Стивена, Макса Пехштейна, немецкого экспрессиониста. Сразу видно, что Стивен питает слабость к ярким цветам, а вкусы его эклектичны. В дальнем углу висело то, что в пику ему выбрала Шэрон: Ингрэм, гравюра на стали в хогартовской рамке, изображавшая Рэдклиф‑Камеру – оксфордскую библиотеку.

Шэрон, Стивен, Генри и Джереми с бокалом портвейна в руках сидели и разговаривали на удобных стульях с высокой спинкой. Джереми был дружен с Боксбаумами, даже нередко заходил к ним без приглашения, иногда спрашивал, нет ли чего съедобного, и супруги охотно его подкармливали.

Ужин завершился, однако они все не вставали из‑за стола, а раскованно беседовали, хотя ничего важного или серьезного не говорилось. Шэрон курила сигарету.

– Я вам так признателен, что вы меня привечаете, – сказал Джереми, взяв последний кусок овернского сыра «сент‑агюр». – Я иногда сам готовлю, но результаты чудовищны. И моя вторая жена, та самая Полли Армитидж, которая сейчас пытается меня доконать, она тоже кошмарно готовила. У нее вечно будто не мясо было, а шпинат…

И он скорчил постную гримасу, чтобы показать, как плохо это сказывалось на его пищеварении.

– А шпинат что напоминал? – поинтересовался Стивен.

– О‑о, ряску в пруду…

Шэрон спросила у Джереми про его первую жену.