В комнате воцарилась тишина, и Жуков зачитал вердикт. Это был длинный приговор, изобиловавший пунктами о священной природе народной собственности. Мы вынуждены были сидеть во время утомительной преамбулы, которая звучала как прелюдия к смертному приговору, прежде чем получили представление о самом приговоре. И, наконец, эти слова были произнесены Жуковым со всем благоговением, которое он сумел изобразить: «Итак, этот революционный трибунал покрывает позором гражданку Панину перед лицом революционных рабочих всего мира». Рабочие-судьи, ловившие каждое слово, переглянулись, как бы поздравляя друг друга и словно желая сказать: «Ну, мы ей показали!»

Через несколько дней пропавшие деньги были переданы Луначарскому, а Панина была освобождена.

Чтобы защищать генерала, были приглашены не только солдаты, служившие под его началом и свидетельствовавшие в его пользу к ярости тех, кто желал, чтобы он понес суровое наказание за то, что не подчинился приказу Крыленко, вызвавшему его на совет, но были приглашены опытные адвокаты, которые прибегли к сутяжничеству, крючкотворству и вдавались в мелочные подробности юридических вопросов, чтобы ввести в заблуждение суд. Когда он был приговорен к трем годам, аудитория разразилась криками: «Позор! Позор!» Никто не был удовлетворен: ни его обвинители, ни толпа буржуазии. Жуков пригрозил, что очистит помещение суда, если подобные вступления повторятся.

Затем суд с такой же серьезностью перешел к делу мальчишки, обвиняемого в краже пачки газет у пожилой женщины — разносчицы газет. Он с готовностью признал, что украл эти газеты. Рабочий судья начал допрашивать его. Что он сделал с газетами? Он продал их за рубль и шестьдесят копеек. Что он сделал с деньгами? Парень ответил, что всегда хотел увидеть оперу, плохо себя чувствовал, поэтому пошел и послушал ее в Народном доме.

— И вы почувствовали себя лучше, когда вернулись из театра? — спросил один из судей.

Паренек быстро кивнул. Ему приказали что-нибудь продать, поскольку денег у него не было ни копейки, чтобы вернуть деньги пожилой продавщице газет, которая — как они напомнили ему — вовсе не была капиталистом только потому, что у нее был киоск. Он сказал, что ему нечего продавать кроме той одежды, что была на нем. Они оглядели его с ног до головы, всю его одежонку, и выбрали башмаки — хотя вряд ли за них можно было получить много денег, чтобы расплатиться с торговкой. Он печально и неохотно снял башмаки и отдал их судьям.

— Зато я слышал оперу, — улыбнулся потом он.

Через несколько дней я посетила революционный трибунал. Я хотела посмотреть, как осуществляется правосудие без сборников законов и судебных прецедентов. Дворец великого князя Николая Николаевича был превращен в дом суда. Это массивное белокаменное здание на берегу Невы, недалеко от Петропавловской крепости. В былые времена оно было разукрашено музыкой и смехом.

Широкая мраморная лестница, покрытая красной бархатной дорожкой, вела в бальный зал. Эта комната сверкала от великолепия шелковых драпировок, золотого фриза и шикарных люстр. В ней был ярко отполированный деревянный паркетный пол. Много изящных туфелек раньше кружилось по нему. Сейчас пол был покрыт следами грязных ног. Пыль, пепел и окурки сигарет лежали повсюду. Красная бархатная дорожка перекосилась. Мебель тонкой работы свалили в углах. Внутрь вливались и выливались потоки рабочих и солдат. Возбужденная толпа спорила в коридорах.

Суд должен был начаться в два часа. Мы поднялись по грязной мраморной лестнице. Воздух был вонючий и в клубах сигаретного дыма. Вдоль одной стены бального зала стоял длинный деревянный стол, покрытый красной тканью.