«В нестроевой сказывали, что будто-сь вы юнкерей рабочий народ расстреливать вести хотите… Да я веры не дала… Да еще напустилась на смутьянов-то наших. Лодыри окаянные!.. Статочное ли дело, говорю, чтобы наши господа, мухи никто из них не обидел, да на душегубство пошли. Это им, треклятым, чужие погреба дай пограбить, как давеча Петровский вылакали — ироды… Лишь Павлуха мне шкалик дал… Я вот им и сказываю, что ежели да наши офицеры, уж если и пойдут, то правду одну с собой понесут, которая вам, дармоеды, глаза палит», — кипятилась Фекла, забыв о картошке и о цели нашего прихода.

Поручик Шумаков, не выносивший, в противоположность мне, болтовни на злободневные темы, начал уже рыться в ящиках стола, отыскивая штопор, как вбежал посыльный и подал записку от Начальника Школы. В ней нам приказывалось немедленно собрать всех наличных чинов Школы в гимнастическом зале для производства общего собрания, а также указывались некоторые меры на случай скорого выступления Школы.

Штопор не находился, тон записки был очень категоричен, а поэтому терять время на то, пока Фекла сбегает за другим, не приходилось. И мы, огорченные неудачей, несолоно хлебавши покинули кухню, оставив почуявшую что-то недоброе Феклу завывать во все ее легкие…

Выйдя в коридор Школы, мы расстались. Поручик Шумаков, как дежурный офицер, отправился к телефону передавать соответствующие приказания дежурным юнкерам по ротам и господам офицерам, а я помчался в канцелярию писать допуск к запасным винтовкам, находившимся под охраной караула на внутреннем балконе гимназического зала.

В десять часов 45 минут огромная буфетная зала, с идущим вдоль внутренней стены балконом, была запружена юнкерами, среди которых отдельными группами разместились чины нестроевой команды.

Кое-кто из господ офицеров тоже уже находились в зале, стараясь держаться в стороне от возбужденных юнкеров, стремясь этим предоставить полную свободу фантазированию на злобу грядущих событий.

Я, всей душою ненавидящий этот новый сорт собраний в среде военной корпорации, с чувством глубочайшей горести и боли ожидал начала парадного представления. Я сидел и, наблюдая, мучился. А вокруг — горящие глаза, порывистые разговоры, открытая прямодушность и страстные партийные заявления.

Лишь две-три малочисленные группки держались в стороне и внимательно вглядывались то в колышущуюся массу юнкеров, то на двери, в которые должны вот-вот войти члены Совета Школы.

«Что призадумались, Александр Петрович?» — подсел ко мне с вопросом седовласый капитан Галиевский. — Не по нутру парадное представленьице? Что делать, голубчик; нам, очевидно, этого не понять. Но я так думаю, раз Александр Георгиевич это дает, значит, это надо. Да и трудно в наши злые дни. Эх, не война бы с немцами — я и минутки не остался бы в этом царстве болтологии. Однако долго что-то не идут, ведь еще масса работы», — и капитан начал перечислять, что ему надо еще сделать и что и как он уже сделал.

Мы так погрузились в беседу, что не заметили, как вошли члены Совета Школы, а также остальные господа офицеры Школы, успевшие прибыть к этому времени. И только последовавшая при входе Начальника Школы команда: «Смирно, господа офицеры!» — пропетая помощником Начальника Школы, вернула нас к сознанию горькой трагической действительности.

В зале настала тишина и нависла всеобщая напряженность. Все смотрели туда, вперед, где перед лицом зала, на составленных подмостках от классных кафедр располагались члены Совета и вошедший его председатель, Начальник Школы.

Процедура открытия заседания быстро сменилась докладом о побуждениях, толкнувших Совет Школы на производство такового.

Оказалось, что перед Советом Школы встала дилемма разрешения вопроса об отношении к текущему моменту, требовавшему выяснения отношения Школы к Временному Правительству, к мероприятиям последнего в борьбе с новым выросшим злом в лице Ленина и исповедуемой им идеологии, все более и более увлекающей сырые рабочие массы Петрограда и войск.