Оказалось, что перед Советом Школы встала дилемма разрешения вопроса об отношении к текущему моменту, требовавшему выяснения отношения Школы к Временному Правительству, к мероприятиям последнего в борьбе с новым выросшим злом в лице Ленина и исповедуемой им идеологии, все более и более увлекающей сырые рабочие массы Петрограда и войск. Конечно, Совет Школы не колеблясь принял в принципе твердое решение следовать всем последующим мероприятиям существующего до момента открытия Учредительного собрания правительства.

Ввиду особо необычного момента и положения правительства Совет Школы предложил комитетам юнкеров и нестроевой команды произвести совместное заседание по заслушанным Советом Школы вопросам. Однако от означенного заседания комитет нестроевой команды уклонился, делегировав для информации своего председателя — старшего унтер-офицера Сидорова. Состоявшееся собрание приняло в принципе решения Совета, а равно постановило произвести общее собрание Школы для рассмотрения принятых резолюций.

И вслед за докладом последовало чтение резолюции по подвергавшимся обсуждению вопросам. Во все время доклада в зале, собравшем в себя около 800 человек, царила жуткая по своей напряженности тишина. Ни звука одобрения, ни шелеста жестов отрицания, ничто не нарушало тишины со всасывающимся в нее мирным чтением ровного в своих нотах голоса секретаря Совета, портупей-юнкера Лебедева. Чтение кончено.

Момент — и объявляется открытие прений. Вздох облегчения вырвался из сгрудившейся аудитории. Вот входит на кафедру первый оратор.

Это лидер кадетской партии. Школы юнкер X.

И краткий, горячо-страстный призыв полился к слушателям. Оратор находил не только необходимым принятие резолюции Совета Школы, но и всех возможных активных, немедленных мероприятий, которые не только войдут в Школу с верха иерархической лестницы власти, но о которых сейчас же надо просить Начальника Школы и гг. офицеров Школы. Порывистые требования слепого подчинения лишь офицерству Школы, лишь военным законам, стоящим вне всяких советов и комитетов, вызывает бурю аплодисментов и восторженный гул одобрения, за которыми оратора не слышно.

Я оборачиваюсь на зал и весь ухожу в искание протеста.

«Он должен быть! — говорю я себе. — Да, он там», — ловлю я легкое движение в обособившихся группах, еще ранее замеченных мною.

«Посмотрим и послушаем; это становится интересным», — летит мысль в голове и останавливается от звонка и от наставшего успокоения.

Говорит уже новый оратор, тоже лидер, но уже эсэр.

«Странное дело», — ловлю я себя на критике выступления оратора.

«А где же стрелы в огород кадет? Что такое? И вы идете дальше решения объединенного заседания Совета Школы и комитета юнкеров? И вы предлагаете с момента военных действий передать всю власть офицерству Школы, запрещая какие-либо вмешательства членам Совета и комитета? Да ведь это обратное явление августовскому собранию по вопросу конфликта Корнилова с Керенским», — припомнил я дико потрясшую меня речь юнкера князя Кудашева.

«Ах, да!.. Ведь Керенский — эсэр. Он ваш. Да, да… Я теперь понимаю. Понимаю, откуда и почему теперь вы к нам, к офицерам!»

Следующее выступление вызывает гул в задних рядах зала и на балконе. Внезапно началось какое-то движение к дверям. Звонок председательствующего не помогает. И вдруг раздаются крики: «Уходят чины нестроевой команды».

Оборачиваюсь к кафедре. Что-то, понуря голову, говорит унтер-офицер Сидоров. Что — не слышно.

Требования из залы: «Тише, тише, громче!..» — грозят остаться гласом вопиющего в пустыне, как вдруг чей-то звонкий голос с балкона покрывает весь гам:

«Громче, так громче, — орет этот голос. — Товарищи солдаты нестроевой команды постановили соблюдать нейтралитет.