— Увидишь, Эстебанито, я еще многих сумею удивить. Представляю, что обо мне начнут болтать, как только узнают, что я снова выхожу на арену. Но мне плевать — слышишь? — плевать! Я уверен, что сумею заставить их умолкнуть и аплодировать!

Такая немного ребячливая самоуверенность Луиса устраивала меня гораздо больше, чем если бы он начал сомневаться в себе и бояться первой встречи с публикой.

Больше всего меня удивила Консепсьон. Сейчас она ничем не напоминала ту женщину, которая так сурово говорила со мной в Альсире. Казалось, она была увлечена не меньше мужа, следила за режимом на тренировках и оказывалась едва ли не требовательнее всех. Мне оставалось только гадать, откуда взялось столь неожиданное рвение.

Когда к нам присоединились Ламорильо и Гарсия, получился настоящий праздник. Все радовались встрече, целовались, обнимались и даже позволили себе немного отступить от правил и выпить. Но уже назавтра с удвоенной энергией принялись за дело. Понаблюдав за Луисом, Ламорильо, чье мнение я всегда очень ценил, тихо заметил:

— Это настоящее воскресение из мертвых, дон Эстебан! Он еще никогда не работал так хорошо. Если сумеет держаться на арене не хуже — успех обеспечен.

Я тоже так думал, но очень обрадовался, что еще кто-то разделяет мою точку зрения.

Дон Амадео появился во второй половине мая, нагруженный контрактами. Он объяснил, что пришлось выдвинуть довольно скромные требования, во всяком случае для выступлений в Арле и в Памплоне. Зато он договорился с организаторами боев в Сантандере и Валенсии, что они пересмотрят вопрос о гонорарах, если Луис одержит победу во Франции и особенно у басков. Мачасеро остался в Мадриде заниматься рекламной кампанией. Судя по всему, среди тамошних афисьонадо известие о скором возвращении Валенсийского Чаровника вызвало изрядный переполох. Прежние поклонники хранили верность Луису. Зато пресса, послушная пробившимся наверх и вовсе не жаждавшим конкуренции тореро, начала чернить возможного претендента. Луис не позволил себе пасть духом. Напротив, именно он поднимал нам настроение.

— Пусть вопят сколько угодно. Я быстро заставлю их сменить тон. В сущности, все эти нападки свидетельствуют как раз о том, что они вовсе не уверены в моем провале. Иначе молчали бы.

Как я и ожидал, условия контракта, связывавшего Луиса с доном Амадео на пять лет, оказались более чем жесткими. Однако, несмотря на все возражения Консепсьон, Луис его подписал. Рибальта так и сказал:

— Вальдерес рискует в этом лишь славой, а я ставлю на кон все свое состояние.

— Речь идет не только о престиже Луиса, дон Амадео, но и о его жизни! — все же сочла нужным заметить Консепсьон.

Рибальта махнул рукой, словно отметая пустое опасение.

— Ну, тут я совершенно спокоен. Дон Луис — достаточно опытный человек, чтобы избежать ненужных осложнений.

Через несколько дней, побывав проездом в Севилье, я смог убедиться, с каким ожесточением ведется кампания против моего друга. Я сидел со старыми приятелями за столиком нашего излюбленного кафе, и вдруг неожиданно ко мне подошел один из журналистов, пишущих обо всем, что связано с тавромахией. С этим человеком у меня уже не раз бывали довольно неприятные столкновения.

— Так это в самом деле правда, дон Эстебан? — спросил он.

— Что именно?

— Да то, что Луис Вальдерес принялся за старое.

— Говорят.

— И что скрывается за всей этой историей?

Я поглядел на него с величайшим презрением.