— Я умираю от боли, дон Эстебан… дайте мне кофе…

Я поспешил открыть термос и налить ему полную чашку. Хорхе выпил ее залпом, хотя кофе был очень горячим, поблагодарил и улыбнулся:

— Ну теперь держись, бык!

Сам не знаю почему, но меня охватила странная тревога. До сих пор все шло слишком гладко, и моя старая цыганская кровь, пропитанная всякого рода суевериями, нашептывала, что счастье не от мира сего. Однако Луис великолепно справился с бандерильями, и зал снова наградил его восторженными «оле!». Потом началась работа с плащом. И вдруг дон Фелипе толкнул меня локтем.

— Поглядите-ка на Гарсию…

Бандерильеро прислонился к ограде и, казалось, совершенно отключился от происходящего на арене. Столь необычное равнодушие к бою, участия в котором в равной мере требовали честь и любовь к корриде, не могло не показаться более чем странным, и я пошел выяснить, в чем дело. Я похлопал Гарсию по плечу. Бандерильеро вздрогнул, как будто я его разбудил.

— В чем дело, дружище? Опять желудок?

— Нет… дон Эстебан… Сам не знаю, что со мной…

Он говорил, с трудом ворочая языком, словно пьяный, и смотрел каким-то остекленевшим взглядом. К нам присоединился Марвин.

— Что с ним?

— Понятия, черт возьми, не имею!

Тут Луис, окончивший первую часть работы с плащом, позвал Хорхе. Бандерильеро должен был сменить его и дать малость передохнуть. Услышав зов шефа куадрильи, Гарсия встряхнулся и хотел идти к Вальдересу. Я удержал его.

— Если вам не по себе, Хорхе, оставайтесь тут… Я все объясню Луису.

Гарсия вырвался.

— Тореро я или нет? — как бы во сне пробормотал он.

Бандерильеро явно делал сверхчеловеческие усилия, лицо его заливал пот, и я понял, что парень идет к быку, уже совершенно не соображая, где находится. Хорхе Гарсия в полусне двигался навстречу смерти.

— Гарсия, вернитесь! Приказываю вам вернуться! — крикнул я.

Он, кажется, даже не слышал. Изумление зрителей, окружавших меня, мгновенно передалось всему залу, и наступила полная тишина. Не понимая, что происходит, люди вставали и ошарашенно смотрели на арену.

— Он идет, как сомнамбула, — заметил дон Фелипе.

— Луис! — завопил я. — Посмотри на Гарсию!

Никто из тореро куадрильи не видел, что парень не в себе. А Хорхе тем временем добрался почти до середины арены. От быка его отделяло всего несколько метров, но зверь пока не обращал на него внимания, поскольку бандерильеро не развернул плаща. Я ухватился за барьер, собираясь выскочить на арену, но дон Фелипе удержал меня.

— Слишком поздно!

К нам подбежал дон Амадео.

— Попробуйте что-нибудь сделать, дон Эстебан. Этот человек сошел у ума!

— Луис! Ламорильо! — изо всех сил заорал я. — Остановите его! Удержите! Прикройте!

Вальдерес и все остальные наконец сообразили, что творится неладное и связано это с Хорхе. Очевидно, их тоже поразило невероятное поведение товарища, все ближе подходившего к быку, словно в желании потрогать его рукой. Теперь уже все зрители вскочили с мест и молча наблюдали за происходящим. Каждый из этих тысяч людей уже почувствовал, что на арену вышла сама смерть. Луис и другие бросились к быку, развернув плащи и громко крича, чтобы отвлечь быка, пристально смотревшего на Гарсию. Бык наклонил голову. Кровь, стекавшая с моррильо, пурпуром окрашивала черную шкуру. Четыре мощных ноги, казалось, вросли в песок. Этот громадный бык с увенчанной убийственными рогами могучей головой олицетворял сейчас саму смерть, причем смерть, явившуюся из глубины веков, полную беспощадной жестокости, свойственной первым языческим божествам.