Начинается, подумал Квинт, и дрожь прошла по его телу, хотя он не чувствовал страха, только холодное, расчетливое ожидание.

Колесница Боадицеи скрылась среди воинов, и конные племенные вожди заняли ее место. Взглянув направо, Квинт узнал Навина в триновантском шлеме. «Как ты и предрекал, Навин, пришло время и мы встретились как враги», — мрачно пробормотал Квинт.

Передовая линия британцев начала быстро выстраиваться. Как и ожидали римляне, она состояла из лучников и пращников. Квинт глянул вперед, на прямую спину Петиллия, восседавшего на белом жеребце, а затем, против воли — назад, на Луция. Лицо молодого человека посерело, пот стекал по подбородку на ремень шлема.

— Удачи тебе, — тихо сказал Квинт с оттенком жалости, и так никогда и не узнал, услышал ли его Луций, поскольку в тот же миг воздух заполнился леденящими кровь боевыми кличами, пением тетив и шипением пращных ремней, а затем — бессильным грохотом и звяканьем стрел и камней о заслон из щитов, поставленных легионерами.

Вскоре раздался звук трубы и крик Светония:

— Легионы, в атаку!

Щиты единым движением опустились, и первый боевой порядок, выстроенный клином, бросился вперед, бросая легкие пилумы — по-змеиному тонкие, по-бритвенному острые дротики, летевшие на такое же расстояние, как стрелы.

Самоуверенные британцы были охвачены изумлением. Лучники и пращники, не имея возможности перестроиться, пали под ударами дротиков. Клин римлян расширился. Тяжелые дротики пришли на смену легким. Они поразили бешено бьющихся лошадей. В то же мгновение Петиллий закричал и бросил своего коня в галоп. Правое крыло кавалерии устремилось за ним по склону. Над ухом Квинта просвистело копье, но он лишь машинально пригнул голову, следя за легатом. Тот взмахнул копьем и свернул направо, в глубь вражеских рядов, среди мешанины британских колесниц и пехотинцев.

Левое крыло кавалеристов пробилось им навстречу, и взятые в кольцо британцы оказались полностью окружены врагами, чьи копья, короткие мечи, и шипастые щиты полностью превосходили грубые изделия британцев. Тяжелое римское оружие наносило удары, от которых у британцев не было защиты.

Квинт полностью забыл чувство самосохранения, он стал машиной, которая рубила, колола, резала, отбивала удары, однако, управлял Фероксом, прокладывая путь между вертящихся ножей на колесницах, ныряя в мгновенно образовавшуюся среди занесенных дубинок пустоту, вонзая копье в прикрытую тартаном грудь. Все кругом казалось синим — цвета боевой раскраски на лицах дикарей, а потом красным — от крови.

Один раз он ощутил словно бы ожог в ноге, но забыл об этом. Дикий паризий вцепился в уздечку

Ферокса, Квинт пригнулся и ударил его в лицо острым шипом посреди щита. Паризий упал среди трупов британских лошадей, отрезав Квинта от битвы, которая откатилась вперед, ибо легионеры наступали с выверенной и безжалостной методичностью.

Квинт вдруг почувствовал, что задыхается, и с усилием выровнял дыхание, успокоил дрожащего Ферокса, затем он замер, парализованный зрелищем, разворачивающимся поблизости, за валом из перевернутых колесниц и убитых лошадей.

Он увидел легата Петиллия, пешего — его белый жеребец валялся мертвым на земле — отчаянно сражавшегося с Навином, вождем триновантов, который все еще был на коне. Лицо Навина покрывала боевая раскраска, изо рта его вырвалось рычание, когда его копье переломило копье легата. Петиллий отражал непрерывные удары щитом и коротким мечом, но британец расчетливо загонял его в угол, образованный перевернутыми колесницами. Копье Навина вздымалось вновь и вновь, и Квинт с ужасом видел, что Петиллий изнемогает. Он поднял собственное копье и нацелился в спину Навина, молясь о том, чтобы не промахнуться и не поразить Петиллия.

Но пока он медлил и выбирал время для удара, к бойцам метнулся всадник.