— Он что?

Вопрос был негромкий, но оглушительный. Зазвенело в ночной тишине.

— Он-то просил? — повторил брат.

— Почему ты так спрашиваешь?

«Потому что с другой его встретил», — хотел сразу сказать Максим, но сразу не решился.

— Да ведь сколько уже канитель эта тянется…

— Это не канитель.

— Знаю. Любовь. А все равно, тянется, да не получается. Потому что, если прямо на вещи смотреть, как был он тебе не пара, так и сейчас не пара.

— По-моему, революция всех уравняла.

Сказано было это из годами сложившейся привычки противоречить.

— Думаешь? А по-моему, людей, Татьяна, не сравняешь. Арбузов и то двух одинаковых не бывает. Один красный, а другой… белый. Юрий твой тоже навряд ли порозовел. Вот и суди сама — раньше ты хоть в приличную семью входила, к лучшей, по твоим понятиям, жизни приближалась. А теперь? Брат из партии вышел, а муж кто? Никуда от его прошлого не денешься.

— Что ж его, всю жизнь преследовать будут?

— Преследовать, может, и не будут, но резво скакать не дадут. Потому что клеймо. Прошлого не сотрешь. Раньше ноздри рвали, а теперь анкета метит. Куда ни придет, ему прежде всего бумажку в руки и чернила. Садись, мил человек, пиши, кто ты есть. А куда ему и идти-то? Ничего не умеет. Попросту говоря, недоучка. Вот и выходит, что снова не пара, хоть и с другой стороны. Ты-то еще расти можешь.

— Максим! Не говори так.

— Разве неправда?

— Может быть, и правда. Но тем более!

— Я так виновата перед ним.

— Уверена?

— А ты не знаешь!

— Знаю. Потому и говорю.

— Ты его всегда ненавидел.

— Ну уж и ненавидел. Не любил, точно. А за что мне его любить? Чужой он мне по духу человек.

— Ты и мне так говорил.

— С тобой дело другое. Хоть и жили, как собака с кошкой, а кровь одна. Вот и жалею. Ну на что он тебе… такой?

Все говорил Максим правильно, но он всегда правду говорил — во всяком случае, верил, что говорит правду, — только правда его всегда была тяжелая, прибавляла груза, а не облегчала. И сейчас тоже. И потому Татьяна не соглашалась, а спорила, возражала.

— Да не дрянь же я! Когда выгодно — любить, когда плохо ему стало — бросить… И так виновата, что б ты ни говорил!

— А я скажу. Он по ребенку горюет?

Таня натянула платок на плечи: показалось, ветерком повеяло.

— Он иначе переживает, он же никогда не видел мальчика.

— А если б увидел? Порадовался?

Она вспомнила первую встречу с возвратившимся Юрием.

— Как я знать могу? Не спрашивай.

— Думаю, не возрадовался бы. Куда ему в нынешнем его положении еще камень на плечи! А если переедешь, придется все рассказать, верно?

— Верно, Максим, верно. У тебя что ни слово, то гвоздь забитый. Одним ударом по шляпку.

— Не я бью. Жизнь. — Он вошел в сарай, взял табурет, вынес. — Да ты сядь. В ногах правды нет.

— Какую еще ты правду от меня хочешь?

Но села. Устала на ногах.

— Не обижайся, Татьяна. Ничего я от тебя не хочу. Переезжай, если решилась. Живи, пока сложится. А не сложится — сейчас воля: сегодня расписался, завтра выписался. Вот тогда и вернешься в отчий дом. Я стол тем временем сделаю. Хороший. Положишь тетрадки просторно. Одну проверила — направо. Слева другую возьмешь. Места много будет. Посреди прибор письменный поставим, с бронзовыми чернильницами, с пресс-папье, все, как у людей!

— Максим, не шути, прошу тебя.