И Техник сделал красноречивое движение, нажав пальцем на невидимый курок.

— Ради всевышнего! Разве я говорил вам, чтобы вы убили несчастного Наума?

— Что вы! Разве я сказал вам, что убил его? Он пал жертвой политических распрей между бывшими единомышленниками.

— Ну, конечно! Ведь его застрелил какой-то анархист.

Техник поднялся.

— Но раньше пули было слово. Жаль, что я не могу перевести это на латынь. А теперь идите и приведите своего человека, — добавил он безоговорочным тоном.

— Сейчас?

— Сейчас. Он дома, я знаю.

Техник пересек комнату, тесно заставленную всевозможными вещами, и опустился в кресло-качалку.

— Тут мне будет удобнее, — сказал он и потрогал дверцу большой пустой клетки, которая оказалась у него над головой. В этой клетке Самойлович в лучшие времена держал любимого попугая. — Идите же, идите! Но если вы приведете-кого-нибудь другого, будет плохо. Потому что поднимется шум, может разбиться вот то замечательное венецианское зеркало. А разбитое зеркало, это очень плохая примета. Это к смерти, Лев Евсеич. Так что идите, идите. А я пока покачаюсь.

— Вы меня ставите в безвыходное положение.

— Совершенно верно, — охотно согласился Техник и качнулся в кресле.

Жилец Самойловича оказался небольшого роста, но очень аккуратно сложенным человеком с русыми волосами, разделенными на прямой пробор, в серой рубашке навыпуск, подпоясанной узким ремешком, и в узком галстуке.

— С кем имею честь? — спросил он негромко, но спокойно.

Самойлович затруднился с ответом, но Техник выручил его:

— Вы пока свободны. Я сам представлюсь.

— Очень хорошо. Я посижу с женой. Вы же знаете, у меня больная жена.

— Кланяйтесь, — кивнул ему Техник.

Самойлович вышел с облегчением.

— Какой нервный человек, — проговорил Техник вслед. — С его-то комплекцией! Того и гляди удар хватит.

Жилец ничем не откликнулся. Он стоял все в том же невозмутимом ожидании.

— Вы спросили, кто я? Да ведь вам известно. Я — это я. А вы, если не ошибаюсь, Волков Владимир Артемьевич?

Тот чуть наклонил голову:

— Чем могу служить?

— Многим. Меня интересует сплетня о пароходе.

— Сплетни не собираю.

— Тем лучше. Доверьте мне истину.

Владимир Артемьевич с большим усилием сдерживал замешательство. Барановский приказал передать сведения Самойловичу. Появление Техника было для него неожиданностью, он не знал, для кого и зачем передаются сведения, не знал, как поступить.

— Я не уполномочен.

— И не надо. Доверьтесь так, по любви.

— Не имею полномочий, — сказал он все тем же тоном и отвернулся к зашторенному окну.

«Сейчас я узнаю все, — подумал Техник, — хотя это и сопряжено с некоторым риском. Но истина того стоит».

— Вы напрасно упрямитесь. Я мог бы заковать вас и бросить в темницу, пытать огнем и водой, но я благородный человек, я предъявлю вам верительные грамоты.

«Это он. Я играю наверняка».

— Как говорится, лучше один раз увидеть, чем долго слушать. Посмотрите.

Он достал из кармана лист бумаги и развернул его, не выпуская из рук.

Но Владимир Артемьевич и не попытался, подобно тигру, ринуться к этому листу. Он лишь по-прежнему спокойно рассмотрел его в руках Техника.

— Ну и что? — спросил он.

— Склоняюсь перед вашим бесстрастием. Ни Рафаэль, ни Тициан не взирали так равнодушно на собственные творения.