— А если мне просто захотелось повидать вас?

— Надеюсь, вы шутите.

— Почему?

— Потому что идет четвертый после революции год.

— И был декрет, отменяющий чувства?

— В таком декрете нет необходимости. За это время чувства иссякли сами по себе.

— Может быть, не у всех…

Софи окинула его взглядом, каким смотрела обычно на тяжелобольных или тяжелораненых.

— Не смотрите на меня так. Я не сумасшедший.

— Тогда объясните свой странный поступок.

— Я ведь преступник.

— Вы, кажется, называли себя «налет».

— Дело не в словах. Я граблю и убиваю. Значит, я преступник. Я честен. Я не какой-нибудь псих Сажень, который величает себя идейным экспроприатором. Да вы и сами считаете меня бандитом. Разве не так?

— Я пока вас не поняла.

— А между тем это просто. Разве вам неизвестно, что преступники часто бывают сентиментальны?

— В вас я этого не замечала.

— Люди плохо знают друг друга, плохо видят, очень плохо понимают.

Она покачала головой:

— Вы сегодня не в своей тарелке.

— Разрешите мне присесть?

Техник все еще стоял посредине комнаты.

— Ах, простите. Садитесь, конечно. Прошу.

Техник опустился на стул с гнутой овальной спинкой, единственный черный предмет в этой белой комнате.

— Итак, вас интересует, почему я пришел?

— Признаюсь, удивили. Даже испугали. Зачем?

— Нет, именно «почему», а не «зачем». «Зачем» звучит корыстно, меркантильно. А я, как уже имел честь доложить, сентиментален. Я шел рощей…

— Прогуливались?

— Об этом позже. Я шел рощей и вспомнил, как в пятнадцатом году учил там девушку кататься на велосипеде… Вспомнил и зашел. Вот и все. Что же тут удивительного?

Трудно было понять, говорит он всерьез или шутит.

И Софи не понимала.

Она пожала плечами.

— И научили… девушку?

— Нет. У нее были плохие способности. Она упала.

— Разбилась?

— Отделалась царапиной. А я ушел на фронт.

— Это связано?

— В мире все связано. Вы же видите, я вспомнил, и только потому я здесь. А столько воды утекло…

— И крови.

— О крови вы говорите потому, что постоянно возились с ранеными. Вот она и кажется вам символом войны. А мой символ — пуля.

Техник взглянул, на свои руки, распрямил пальцы, сжал кулаки, снова распрямил, внимательно осмотрел ладони.

— Как ни странно, на моих руках никогда не было ни капли крови. В прямом смысле. Я, знаете ли, брезглив.

— Предпочитаете стрелять?

— Да! Я бы ни за что не вынес штыковой атаки.

Софи вспомнила: «Я пять месяцев шел штыковым строем…»

— Не стоит об атаках. Лучше о девушке. Вы любили ее?

Он засмеялся негромко.

— Как вы спросили? Любил? Бог мой! Ну почему вы все такие Евы!

— По происхождению, наверно. Но я, поверьте, меньше других.

— Тогда вы меня, может быть, и поймете. Любовь мне не дается.

Она ничего не сказала, и Техник счел нужным добавить, пояснить:

— Нет, не эта, — кивнул он на кровать, — а та, о которой писали стихи. Вам жаль меня?

— Откуда же ваша сентиментальность?

— Это вещи разные.

— А сегодняшние воспоминания?

— Какая вы…

— Какая?

— Как ваша комната.