При чем здесь химкомбинат? Савельев его назвал той капелькой воды, в которой, образно говоря, отражается океан. Малая модель, где в «подковерной», а то и в открытой битве схватились, можно сказать, взаимоисключающие интересы финансовых группировок, осуществляющих строительство капитализма «на просторах Родины чудесной», как пели еще, кажется, совсем недавно…

Поначалу противостояние было, по словам бывшего директора, более-менее цивилизованным. Одни скупали акции, другие их продавали, создавались «пакеты влияния», но все эти акции не оказывали явного давления на экономику предприятия. Это было понятно и естественно — собственник хочет большей отдачи от своей собственности. И собрание акционеров, среди которых были как работники комбината, так и люди, не имеющие к нему прямого отношения, проводило правильную, в общем, политику — нужную обществу и полезную государству.

Но с какого-то момента начался процесс передела собственности. Непонятные люди — вероятно, подставные лица с явными уголовными замашками — стали в буквальном смысле осаждать акционеров, предлагая — опять же, пока «предлагая»! — продать им свои акции. С согласными никаких проблем не возникало, а с теми, кто отказывался, поступали довольно круто — еще не убивали, нет, но жизнь делали, мягко выражаясь, невыносимой. Угрожали семьям, поджигали дачи, устраивали автомобильные аварии, портили машины. Жаловаться и искать правду люди боялись. Видя такую ситуацию, некоторые поставщики сырья для химкомбината, прежде верные и честные компаньоны, начали срывать поставки, находить тысячи причин для неисполнения утвержденных ранее договоров. В общем, атмосфера и вокруг комбината, и на нем самом, в трудовом коллективе — а это тысячи людей! — сложилась крайне тягостная и взрывоопасная.

И тут обнаружилась одна деталь, которая неожиданно словно высветила возможные причины ухудшения обстановки на производстве и общей атмосферы в городе.

Дело в том, что сорок восемь процентов акций предприятия принадлежали дочери покойного ныне директора комбината, предшественника Савельева — Сергея Николаевича Камшалова. Точнее, после его смерти от рака эти акции по наследству перешли к его дочери Насте.

— Рассказывать о ней я не буду, Александр Борисович, — заметил Савельев, — но если хотите узнать как можно больше об этой истории, советую пообщаться с ней. Возможно, она с вами будет откровенной.

— А что она собой представляет? Как с ней беседовать?

— Дама тридцати лет от роду, была недолго замужем. Но характером обладает отцовским — решительная, отчасти упрямая, своевольная. Ну и… симпатичная. Многие искали к ней подход, но повезло какому-то москвичу, по слухам, сбежавшему через год. Поинтересуйтесь, она может рассказать немало любопытного.

— Ну, например?

— Скажем, о том, как на ее акциях схлестнулись интересы дяди и племянника Киреевых и что из этого потом вышло. Но я, Александр Борисович, сплетен и слухов не люблю, стараюсь ими никогда не пользоваться, а вот Настя наверняка догадывается, из-за чего и когда разгорелась война, которая сегодня достигла своего пика.

Савельев помолчал, словно обдумывая сказанное, и закончил на том, что идти на комбинат им совсем не обязательно. Уже прощаясь, Филипп Алексеевич с нотками извинения в голосе сказал, что сам факт его снятия на собрании акционеров выглядел настолько оскорбительным, что у него пропала всякая охота встречаться с теми людьми. Хотя он может честно признаться, что гибель — ну, пусть пока исчезновение — семерых людей, близких ему в прошлом по духу, по сути предавших его, не вызывает у него глубокой печали или чрезмерного сочувствия.