— Нехорошо получается, Никита Сергеевич! — гость строго поднял костлявый палец. — Совсем скверно, не по-советски.

— Нехорошо, согласен, — печально закивал в ответ Хрущев. — Более гадской фотографии трудно было придумать. И ведь есть у меня неплохие портреты! Генри Шапиро из ЮПИ подарил мне отличную карточку. Да и приятель мой, фотограф, Кримерман по фамилии, тоже нащелкал полно хороших снимков… Так нет, эти идеологические диверсанты сделали из меня урода, ни дна им, ни покрышки.

При словах «Шапиро» и «Кримерман» чувствительный Суслов болезненно поморщился.

— Я не о фотографии толкую, — раздраженно скрипнул он, — я обо всей твоей книге! Как она оказалась на Западе?

Хрущев пожал плечами:

— Я же тебе говорю — идеологическая диверсия. Я тут диктовал кое-что на магнитофон для памяти. Потом хватился, а некоторых пленок-то и нет! Кто-нибудь залез с улицы и увел. Враги, что ты тут скажешь.

Гость бросил пристальный взгляд на высокий каменный забор, окружавший дачу, однако возражать не стал, а просто уточнил:

— Стало быть, диктовал все-таки ты, верно?

— Я, — легко согласился Хрущев. — Пока еще память есть, хотел внукам своим оставить воспоминания. Это ведь не запрещено, товарищ Суслов? А, Михаил Андреич?

— Не запрещено, — со вздохом проскрипел Суслов. — Да только вот память тебя, Никита Сергеич, подводит иногда. — Он раскрыл книжку и заглянул в сиреневую бумажку. — Ты вот, допустим, написал…

— Рассказал, — немедленно поправил гостя Хрущев. — Рассказал на магнитофон. К выходу книжки я ведь отношения не имею.

— Пусть так, рассказал, — с непонятной покладистостью продолжил Суслов. — У тебя вышло, будто врага народа Берию расстреляли сразу же в день ареста.

— А как же иначе? — поднял брови Хрущев.

— Да вот так же иначе, — ехидно скрипнул гость, — когда перед расстрелом враг народа Берия успел сутки отсидеть на гауптвахте МВО, в особом карцере.

— Не знаю, — развел руками Хрущев. — Ну, может, генералы что напутали. Или, допустим, поторопились. Нам доложили заранее, а приговор привели в исполнение на другой день. Спешка, обычное дело…

Суслов раздвинул тонкие губы в язвительной улыбке.

— У тебя, оказывается, не только с памятью нелады, но и со зрением, и со слухом, — промолвил он. — Ты ведь лично беседовал с Берией в тот самый день, когда, если верить твоим мемуарам, подлеца уже шлепнули. Или ты с покойником общался? И насчет бомбы атомной тебе рассказывал тоже покойник?

Хрущев отодвинул от себя чашку с недопитым чаем так резко, что ложечка пронзительно задребезжала о стекло.

— Правильно я, значит, Москаленке маршала не дал! — с сердцем сказал он. — Трепло армейское, стукач паршивый, сволочь. Летчик, называется. Тьфу! Обещал ведь…

Суслов радостно захихикал. Смех его был еще более неприятен на слух, чем взвизги резиновых галошных подошв о пол или дребезжание ложечки.

— Зря ты генерала сволочишь, — заявил он, отхихикав свое. — На допросах бы Москаленко тебя не продал, не такой он человек. Но вот Юрий наш Владимирович такого друга фронтового ему подсуропил! Ресторан «Арагви», шашлычок, водочка, воспоминания пошли, слово за слово… С кем не бывает, Никита Сергеич, ты уж на Москаленко особого зла не держи.