И нажала на кнопку «отбой».

– Это кто, мамашка твоя вякала? – с глумливой усмешкой спросил второй,

остановившись напротив дивана.

Она мотнула головой, не вдаваясь в подробности. Пока она не знала, как

лучше себя вести и что сказать. А так – вроде бы и не сказала, а вроде бы и

ответила.

Первый, вернув телефонную трубку на базу, скомандовал:

– Поехали. Проверь коридор и выводи девку. Смотри, цыпа, только без

фокусов, – это уже к Юле.

Второй ухватил ее за руку и выдернул с дивана, где она все это время сидела,

силясь понять, что за хрень происходит.

Проходя мимо саквояжа, который валялся на полу в коридоре, второй ткнул

кроссовкой кожаный бок. В нутре что-то брякнуло. Он наклонился и расстегнул

молнию. Присвистнул. Поднял голову и посмотрел насмешливо на Юлю.

– Уважаю, – сказал второй и приподнял саквояж, примериваясь прихватить.

– Охренел? – процедил первый.

– Да ладно тебе, не пузырься, – ответил второй, а первый, сплюнув, вышел в

лифтовый холл.

Любовь Матвеевна повернула голову на шум мотора и всмотрелась в другой

конец дачной улицы, отороченной с обеих сторон зеленой подпушкой кустов акации и

шиповника. По освещенной мягким закатным солнышком асфальтированной дорожке

медленно и сторожко пробирался тяжелый джип семейства «мерседес». Было то

самое время суток, когда члены дачного сообщества в сопровождении своих внуков,

собак и кошек совершали ежевечерний променад, и джип, конечно же, должен быть

осторожным, если не хотел отдавить хвост какой-нибудь кудлатой псине или обидеть

бестолковое дитё, переехав передним правым его веселый резвый мяч.

– Соседка ваша прибыла? – спросила Валентина Федоровна с двадцать

второго участка. – И как вы с ней ладите-то, Любовь Матвеевна?

Дамы коротали вечер на лавочке рядом с калиткой, ведущей на садовый

участок Любови Матвеевны и находящейся через три дома от садового участка

Валентины Федоровны, и Любовь Матвеевна как раз делилась с Валентиной

Федоровной рецептом консервированного салата из кабачков, моркови и лука, а

Валентина Федоровна ей говорила, что ах, какой чудный салат, и она себе

непременно закатает на зиму несколько баночек.

– А что в этом такого, Валентина Федоровна? – прикинулась Любовь

Матвеевна.

– Да как же, что такого? Это же не женщина, а асфальтовый каток. Я, к

примеру, ее побаиваюсь. Хотя, вам, может, и привычно, у вас сестра тоже с

характером.

Любовь Матвеевна с лавочки встала и сказала безразличным голосом:

– Вы заходите как-нибудь, Валентина Федоровна.

И пошла неторопливо к калитке. Она не любила, когда намекали на ее

мягкотелость.

Но разве она мягкотела? Просто она не заводится из-за ерунды, а многие

считают это чуть ли не бесхребетностью и даже беспринципностью, что вовсе уж ни в

какие ворота. У Любови Матвеевны железные принципы, но они не имеют никакого

отношения ни к мелочному упрямству, ни к такому же мелочному желанию настоять

на своем.

Хотя перед соседкой она, по правде говоря, тушевалась, а это было

неправильно, в ее-то возрасте. Все же шестьдесят седьмой годок пошел.

И где ж вы, лихие батальоны бабулек конца семидесятых, сидящих, бывало,

плотно, словно горошины в стручке, на скамейках возле подъездов панельных

пятиэтажек и наводящих страх и трепет на жильцов дома от трех до сорока и

старше?..

Давно минувшая идиллия.