– Сумма, которую вам привезли, была в рублях или в иностранной валюте?

– Господи, конечно же, в рублях! – нервно засмеялся немец. – Вы же не думаете, чтобы я метался по городу в поисках людей, у которых иностранную валюту можно обменять на рубли?

– Это увязывается с последними разговорами Волоса и Васены, – сказал Коротков. – Уверен, что немец не врет. Ему просто нет смысла врать. Он еще надеется выжить.

– С бывшими полицаями вы разберетесь сами. – Николай Николаевич прошелся по кабинету. – Контейнер с телом существа необходимо отправить в Москву. И сделать это надо незамедлительно. Сопровождение оперсоставом надо организовать, груз слишком важен, чтобы доверить его фельдсвязи. Теперь насчет Фоглера. У вас будет три дня, чтобы провести необходимые допросы и, если понадобится, очные ставки. Потом я заберу штурмбаннфюрера в Москву. Судя по всему, нам будет о чем говорить с ним. Ведомство Гелена ищет выход на западногерманское правительство, да и деятельность самого ведомства давно тревожит Москву. Восточные немцы пока не слишком справляются с этим хитрецом. Так что необходимые для сопровождения документы должны быть оформлены в ближайшие дни – копии протоколов допросов, необходимые постановления, иначе говоря, все, что необходимо для соблюдения уголовно‑процессуального законодательства хотя бы в рамках дела. Остальное вас не касается.

– Дмитрий Павлович, – повернулся он к начальнику управления. – Кстати, подготовьте представления на отличившихся сотрудников. Все‑таки не каждый день таких матерых хищников ловим. И последнее – из протокола допроса Фоглера тянется немало ниточек к другим лицам. Необходимо отработать инженера Седых, установить этого ереводчика из харьковского гестапо да и все известные связи надо отработать как можно тщательнее.

– Эта работа уже ведется, – обиженно и потому несколько холодно сказал начальник управления. – Вам, конечно, в Москве виднее, но и мы здесь, как видите, не лаптем щи хлебаем. Это ваше право, но не стоит нас учить азам оперативной работы.

Николай Николаевич сообразил, что в начальническом рвении допустил бестактность, и побагровел.

– Извините, Дмитрий Павлович, – сказал он. – У меня и в мыслях не было обидеть вас.

Глава четырнадцатая

Криницкий заблуждался, думая, что Яковлев и Блюмкин нашли общий язык. Трудно найти общий язык в такой ситуации – один при власти и погонах, другой – бесправный зэка, отсидевший в зоне не один год, похожий на штопор, который достают к столу, когда появляется нужда откупорить бутылку с тугой пробкой.

Они лежали на брошенных в снег сосновых лапах, и Яковлев с тревогой думал, что просто необходимо сейчас иметь в союзниках Блюмкина. Поиск, судя по всему, подошел к концу, Яковлев почему‑то был уверен в этом. Подавленные перед ним задачи смущали Яковлева.

– Ты бы хотел вернуться на прежнюю работу? – не глядя на Блюмкина, спросил он. – После твоего освобождения это не будет невероятным.

– Думаешь? – Блюмкин смотрел с непонятным вызывающим любопытством, Яковлев почти физически ощущал этот взгляд, в котором сквозило непонятное превосходство. – Нет, Наум, мне бы этого не хотелось. Я очень устал. Если бы я вышел на волю, то уехал бы куда‑нибудь к чертовой матери. В какую‑нибудь глухую деревню. Как Джунковский.

– Это еще кто? – хмыкнул Яковлев.

– Был такой царский министр. Между прочим, честнейший человек. Он помогал Дзержинскому ставить политохрану. А когда нужда миновала, то ему быстренько дали коленом под зад. Он уехал на юг в какую‑то глухую деревеньку. Но я думаю, что его и там достали.