Растворились в снежных просторах. Что и говорить, выучка у орлов Звягинцева была отменная – ночное заснеженное пространство не выдавало их даже звуком, так вся амуниция была подогнана и подтянута. Этого и следовало ожидать – у диверсанта вся его жизнь от тишины и маскировки зависит. Но тем не Менее Яковлева это впечатлило. Оставшийся при нем радист из группы Звягинцева неторопливо забросил антенну на дерево, проверил связь и скрылся в палатке, предательски громыхнув в ней банкой о примус.
Некоторое время Яковлев прилежно наблюдал за далеким входом в пещеру, но ничего не заметил, даже тени подозрительной у входа в пещеру не мелькнуло.
Луна несколько поднялась над горизонтом, но светлее от этого не стало.
Высоко в небе послышался тяжелый рокот мотора. Невидимый самолет кружил над горами, выискивая костры, разжечь которые подполковник Звягинцев направил двух своих диверсантов. Потом в небе возник зеленый движущийся к земле шар. Не долетев до деревьев, выставившихся вверх черными острыми зубами, шар погас, но вслед за ним вспыхнуло еще два огонька – летчик костры засек и подавал знаки встречающим самолет на земле. Яковлеву показалось, что он заметил, как к земле скользнула легкая тень, но скорее всего это был обман зрения. Рассмотреть что‑либо на таком расстоянии было невозможно, вот зрение и выдавало картинку, которую жаждал увидеть томящийся ожиданием мозг.
Яковлев отложил бинокль, снял варежку и еще не застывшими пальцами протер слезящиеся глаза.
– Наум, – послышалось из‑за спины. Яковлев медленно обернулся.
У него за спиной темнел силуэт человека. Лица его не было видно, только по голосу Яковлев узнал Блюмкина.
– Зачем? – спросил Яковлев. – Зачем ты вернулся?
– Пойдем с нами, – сказал Блюмкин. – Ты знаешь, мы нашли общий язык. Они действительно из другого мира, Наум. Хочешь побывать там? Пойдем с нами.
После того, как я вас едва не пристрелил? – ухмыльнулся Яковлев. – За кого ты меня держишь, Яков? Я не ожидал, что ты стал таким наивным. Вам повезло, так зачем же испытывать везение еще раз? В следующий раз удача может оказаться неблагосклонной. Сколько раз тебе везло? Ты не считал, Яша? Первый раз тебя могли убить в тринадцать лет во время погрома в Житомире. Тебе повезло, что черносотенец оказался пьяным и не сумел догнать тебя. Второй раз тебя должны были расстрелять большевики за участие в мятеже и расстрел Мирбаха. Но судьба пощадила тебя еще раз. Возможно, это тоже было случайностью. В третий раз ты должен был умереть под Харьковом, когда тебя избили и бросили умирать на морозе петлюровцы. Но ты опять выжил. В Киеве ты мог оказаться под пулей по меньшей мере трижды. Повезло? А в экспедиции Рериха, когда тебя взял английский патруль, тебя ведь расстреляли бы, не подвернись повод для побега. В документах сказано, что ты расстрелян за измену делу революции. Твой дружок Юрка сделал эту надпись поперек твоего личного дела. Но ты снова уцелел. И сегодня ты опять перехитрил меня. Я не знаю, почему судьба так хранит тебя, для каких целей, но скажу тебе одно – не испытывай счастье. Когда‑нибудь твое везение кончится, Блюмкин. Зачем ты пришел? По мою душу?
– Да какая у тебя душа? – с легкой досадой в голосе сказал Блюмкин. – Может, когда‑то она и сияла, а теперь черной стала, Наум, угольно‑черной. А насчет везения… Наверное, судьба меня именно для этого и хранила. Дураком я был, Наум, вроде тебя. Двадцать лет, а тут партийное доверие, наган на пузе, кожанье… И право судить. Разве можно мальчишкам наганы выдавать? Они ведь в рвении полстраны перестреляют. Я ведь тогда считал, что все делаю правильно, чищу страну от эксплуататоров‑кровососов. Только потом уже, в лагере, мне эти прапорщики безусые, которых мы с Полиной Землячкой в Халцедоновой бухте топили, сниться стали. Это они‑то эксплуататоры? Много мы ненужной крови пролили. |