|
Шумное празднование его семидесятилетия, газетные славословия, торжественные заседания и посещения его многочисленными иностранными делегациями, хотя и льстили самолюбию вождя, никак не способствовали сохранению физической и духовной энергии, тем более что сопровождались праздники не только обильными возлияниями, но и серьезной работой – за эти дни Сталин встретился с Мао Цзэдуном, Ульбрихтом, Копленигом, Ракоши, и все эти встречи потребовали немалого расхода сил, которых у семидесятилетнего Сталина оставалось не так уж и много. Сейчас он гулял по выметенной кремлевскими курсантами аллее и прикидывал политические последствия своих встреч. Положение Советского Союза в послевоенном мире было прочным, Сталин даже рискнул перевести рубль на золотое обеспечение, отказавшись от американского доллара. Последствия этих действий должны были сказаться уже в самом ближайшем будущем, а оно Сталину казалось стабильным – Китай ориентируется на Советский Союз, и уже в ближайшее время будет подписан договор о дружбе, союзе и взаимной помощи, режимы в восточноевропейских странах укрепляются, некоторые сложности, правда, имеют место в Восточной Германии, но этого и следовало ожидать – американцы и их союзники просто так свои позиции не сдадут, надо бы сказать Вышинскому, чтобы Андрей Януарьевич ужесточил свою позицию на Генеральной Ассамблее ООН, особенно в части контроля за ядерным вооружением…
Он повернулся, заложив руки в карманы тулупа, и увидел приближающихся к нему людей. Одним из них был Берия, в энергичном колобке, что катился рядом с Лаврентием и размахивал руками, Сталин узнал первого секретаря Московского горкома партии Никиту Хрущева, недавно переведенного в Москву с Украины и кооптированного в Центральный Комитет. Было морозно, сам Сталин был в тулупе и валенках, в натянутой по самые уши шапке‑ушанке, а потому с любопытством смотрел на подходивших к нему нежданных гостей. Берия, несмотря на мороз, был в черном пальто и роскошной норковой шапке, на ногах у него были тупорылые американские ботинки на перекрестной шнуровке. Невысокий круглолицый Хрущев был в такой же, как у Берии, шапке, в белом полушубке, отороченном черным мехом, и на ногах у него были белые войлочные бурки, отделанные рыжей кожей. Обменявшись рукопожатиями с вождем, оба некоторое время молчали, словно уступали друг другу пальму; первенства в общении со Сталиным. Хрущев не выдержал первым. – Я вот по какому вопросу, товарищ Сталин, – с сильным украинским акцентом сказал он. – Выборы скоро, московский горком просит вас выступить на активе. – По каким вопросам? – спросил Сталин. – О роли партийных организаций в условиях социал‑демократической власти после развала империалистической колониальной системы, – одним духом выпалил Хрущев. – Эко вас! – удивился Сталин. – И ты думаешь, Никита, что в условиях Москвы это наиболее наболевшая тема? Больше вам думать не о чем? Берия обидно засмеялся. Сталин покосился на него, и этого было достаточно – Берия замолчал и сделал серьезное лицо, уклончиво отводя взгляд. – Будем считать, что просьба московских коммунистов – закон для секретаря их Центрального Комитета, – заключил Сталин. – Только ты, Никита, извинись – тему выступления я сам выберу и время назначу тоже сам. У тебя все? У первого секретаря московского горкома вопросов больше не было, но Хрущев неловко топтался рядом, не смея уйти, а Берия умышленно не начинал разговор при нежелательном свидетеле, и возникшая пауза была так неловка, что Сталин поспешил разрядить напряжение. – Ты иди, Никита, иди, – сказал он участливо. – Видишь, Лаврентия очередная государственная тайна распирает: или заговор почуял, или сам его замышляет. Сам знаешь, от таких людей, как наш Лаврентий, всего можно ожидать. |
