Сталин внимательно посмотрел на строптивца, который осмелился противоречить вождю. Нет, он не сердился на Берию, не осуждал его за возражения. Возражения эти были полезны, они помогали оттачивать мысль, главное, чтобы эти возражения не выплескивались на суд общественности, не давали людям думать, что не все наверху думают, как Сталин. Такое положение дел было бы политически вредным, этого Сталин позволить не мог. Но в домашних условиях, в кулуарах, он инакомыслие поощрял. Если мысль оппонента ему нравилась, Сталин ее использовал.

– Может быть, – согласился он с Берией. – Тем более мы не должны допускать контактов общественности, если они из мира победившего коммунизма. Люди не готовы, еще много предстоит работы, чтобы воспитать нового человека, для которого коммунистические идеи не пустой звук. Но если мы столкнем с коммунизмом обывателя, то он в первую очередь будет интересоваться материальной стороной дела, а на духовное ему будет наплевать. А коммунизм – это не только изобилие колбасы, это еще и изобилие мыслей. Наши люди не готовы к встрече с коммунизмом. Пока мы вынуждены ограничивать знакомство советских людей с капитализмом. И не из‑за буржуазного влияния, Лаврентий, совсем не из‑за этого. А из‑за капиталистического изобилия, с которым советский человек сразу же начнет сравнивать свою жизнь. И сравнение это окажется не в нашу пользу. А этого мы позволить никак не можем. Пока не можем.

Берия понял вождя. Сталин боялся оказаться ненужным в новой расстановке, которая грозила миру. Он боялся, что путь, которым они шли, окажется ошибочным, что проявленная жесткость в построении коммунистического государства окажется неоправданной и есть совершенно иной путь, а он оказался не прав. В беседах с Берией Сталин часто говорил, что они идут непроторенным путем, что действуют они не жестоко, а жестко, но это неизбежно – без крови сомневающихся невозможно прийти ю порядку и коммунистическому изобилию. Но одно дело говорить это самому и совсем другое – убедиться в том на примере других. Сталин боялся, что допущенные ошибки станут понятны всем, но тогда его действия не будут казаться единственно разумными, а жесткость окажется обыкновенной жестокостью, политическая непримиримость – сведением счетов с политическими противниками, которые считали себя умнее его, Сталина. Берия это понял, но говорить об этом вождю не стал.

– Есть еще один вопрос, – сказал он. – В ходе операции мы выявили около сорока человек, имевших контакт с пилотами дисков. В ходе их медицинского обследования установлена одна странность. Профессор Термен утверждает, что все обследованные излучают радиолучи в диапазоне шесть и восемь сотых метра. Источник излучения установить не удалось, он полагает, что радиоизлучение является следствием перестройки человеческого организма, которая нами еще не понята.

– Пятая колонна, – понимающе сказал Сталин. – Хорошо они работают. Передай списки Абакумову, он знает, что делать в таких случаях. – Подумал немного и добавил: – Ты, впрочем, тоже.

И это означает, что председатель поселкового Совета Козинцев гораздо лучше знал жизнь, чем оперуполномоченный МГБ Бабуш, хотя они оба прошли войну. Уговорив Бабуша не упоминать в отчете о зеленокожем пришельце и ограничиться находкой «фонарика» и сообщением о месте падения неизвестного летательного аппарата, Козинцев, несомненно, сохранил Маришке бородатого и неразговорчивого отца, а возможно, что и вообще спас жизнь всей семье лесничего. Во время «холодной» войны оказаться в числе тех, кого причислили к пятой колонне, ничего хорошего человеку не обещало, напротив – сулило крупные неприятности, от которых невозможно было сбежать.

Устраиваясь удобнее в кресле, припомнил:

– Термен… Термен… Знакомая фамилия. Это не тот, что в тридцатых придумал электрическую музыку?

– Это он, Коба, – подтвердил Берия, про себя поражаясь памяти вождя.