Впереди в лесу треснула ветка, и лейтенант тут же остановился и опустился на одно колено. Рука машинально нырнула в карман пальто и достала оттуда пистолет. «Нет, показалось, — подумал Сашка. — А может, это просто сломанная ветром ветка упала на землю?» Лейтенант вздохнул и посмотрел вверх, на кроны деревьев. Да, тяжесть оккупации чувствуется везде, даже в безлюдных местах, даже здесь атмосфера давит на тебя. А может, это просто ощущение опасности, которое уже впиталось в тебя за эти месяцы? Или лес живой и он все чувствует, понимает?

Туман, словно серый саван, окутал лес. Воздух густой, пропитанный запахом смолы и гниющих под ногами иголок, со сладковатым запахом, но с горьким послевкусием, будто сама земля задыхается. Стволы сосен, обычно горделивые и прямые, будто согнулись под невидимым грузом. Их кора, изъеденная временем, теперь казалась покрытой шрамами — глубокими, как раны. Ветви, лишенные былой пышности, скрипели на ветру, словно шептали предостережения. Даже небо здесь не было просто небом: свинцовые тучи нависли низко, как потолок тюремной камеры, не пропуская ни одного луча.

Лес знал, он все чувствовал. Сашка почему-то был убежден в этом. Через корни, уходящие в холодную, влажную почву, лес ощущал тяжесть сапог, топот чужих шагов где-то за опушкой. Немецкие патрули, грузовики с пушками, лязг металла, военные колонны на дорогах — все это вибрировало в земле, словно подземный гул прорывался порой, обволакивая землю, воздух. Сосны, столетиями хранившие тишину, теперь сжимались, будто пытались стать незаметными. Их иглы, рыжеющие осенью, осыпались на землю как слезы. Даже белки и дятлы, обычно суетливые, затаились: звериный инстинкт улавливал страх, который исходил от леса, который всегда был их домом, надежным убежищем.

Ветра не было — лишь изредка порывы, резкие и колючие, проносились меж деревьев, разнося шепот: «Они близко». Ручей, что когда-то звенел, как стеклянные колокольчики, теперь тек тихо, приглушенно, его вода почернела от опавшей хвои. На берегу — следы: не оленьи, не волчьи, а глубокие, с четким узором подошв. Человеческие, но чужие. Лес помнил иные следы — польских лесников, детей, собиравших грибы, лесорубов, что разводили костры и пели. Теперь здесь царила тишина, прерываемая лишь далекими взрывами, звуками выстрелов. То ли гроза, то ли пушки. А может быть, это немецкие патрули расстреливают поляков, которые не успели вернуться в дома до начала комендантского часа, а может быть, патриоты схватились с врагом в смертельной схватке.

Сосны стояли как молчаливые стражи, их вершины упирались в тяжелое небо. Они помнили иные времена: когда в их тени смеялись, когда под их сенью прятались влюбленные, когда старые дубы на окраине леса слушали молитвы. Теперь они чувствовали, как их корни сжимает холод. Как земля, пропитанная вековой мудростью, дрожит от чужой ярости.

Но даже в этой тишине, в этом страхе, лес жил. Под слоем опавшей хвои, в темноте, пробивались упрямые ростки. Мох укутывал стволы, камни, будто пытаясь согреть своим зеленым плотным одеялом. В дуплах старых сосен прятались совы, их глаза — два желтых уголька — следили за тьмой. Лес не сдавался. Он дышал прерывисто, с болью, но дышал. И ждал. Как будто знал, что придет зима, заметет следы, укроет раны снегом. А весной — пусть не скоро, пусть через годы — первые почки пробьются сквозь пепел. Пока же он стоял, объятый туманом и горем, живой свидетель того, что даже деревья могут плакать.

Эти мысли переполняли Сашку Канунникова. Он думал и о поляках, и о лесе. А еще он думал о Зое Луневой. Вот сколько их собралось здесь, оторванных от дома. И у каждого своя беда, и каждый мечтает о Родине. Сашка готов был броситься на помощь каждому и ради каждого был готов рискнуть жизнью, ринуться в бой.