|
Но Зою он хотел защитить по-особенному, закрыть собой, обнять так, чтобы она забыла обо всех страхах на земле, обо всех тревогах и только улыбалась бы свежим летним утром, выйдя на веранду дома где-нибудь… неважно где, например, на берегу озера Секачи или Ярового. Там, где озерный край, в котором осталась его мама. Там, где лесной край, в котором прошла юность Сашки Канунникова. Берега Оби, Новосибирск, техникум. Летние вечера на берегу, песни под гитару, первый поцелуй девушки. Большой, густой и очень добрый сибирский лес. Так теперь казалось лейтенанту.
Канунников подошел к тому месту, где была спрятана рация, и остановился. Тут же из-за дерева показался Романчук, и Сашка облегченно выдохнул. Наконец-то! Живой! Вырвался! Страшнее всего было сейчас думать, что ты останешься один. Какое же все-таки стадное существо — человек. Или, как говорят ученые, — социальное. Всем вместе не страшно и в атаку подниматься, и дорогу в тайге строить, да и много еще чего. А стоит тебе остаться одному, и тут же ты растерян, испуган. И нужно обладать великой силой воли, чтобы и в такой ситуации остаться борцом, быть сильным и побеждать. И природу, и врага! — Как ребята, Петр Васильевич? — торопливо спросил Сашка. — Все ушли. Там такая паника началась после взрыва, все стали разбегаться, ну и мы тоже смотались. Повезло. Да только вот местным не повезло, Сашок. Я потом с холма от ратуши обернулся и увидел, как подлетели машины с автоматчиками. Обе улицы перекрыли. — И что? — У Канунникова сжалось сердце от нехорошего предчувствия. — Страшно, Сашок, смотреть на такое, — пограничник отвел глаза и посмотрел куда-то вдаль между стволов сосен. — Люди начали метаться, за оцепление никого не пропускают. Там немцев человек тридцать приехало. Они мужчин стали хватать. Молодых и не очень старых. Человек пятнадцать отобрали, деловито так. Я думал, сейчас в машину посадят и увезут. Может, в виде заложников, а может, надеются, что среди этих подпольщики окажутся. Только хрен там, они никого не стали увозить. Поставили к стене дома полтора десятка мужчин, отошли на несколько шагов и почти в упор из автоматов всех расстреляли. Вот так вот отреагировали, сволочи! — Вот так просто взяли и расстреляли ни в чем не повинных людей? — опешил лейтенант. — За что? Почему? — А ты привыкай, партизан! — со злостью бросил капитан. — Привыкай к тому, что враги, когда сами не могут сражаться с подпольщиками, они могут и такими вот способами влиять на местное население. Вы убили немцев, а мы двадцать мирных поляков за это. В следующий раз тридцать убьем. И тогда мирное население, чтобы выжить, начнет предавать своих патриотов. Вот на что расчет: на страх, на желание выжить, пусть за счет других, но выжить. Ближний ближнего предаст ради спасения. Подло? Но действует, я думаю… Сашка стоял, ошарашенный рассказом командира, невольно представляя эту картину и то, что испытали эти люди перед смертью. Ведь никто и подумать не мог, что все кончится такой вот расправой. Жуткой по своей жестокости и бессмысленности. Хотя это нормальный человек в таком поступке смысла не видит, а фашист, который хуже животного, любого зверя, видит смысл. Это зверь убивает, только когда ему нужна пища, когда голоден. А человек способен на зверства ради удовлетворения своей злости, ненависти. «Учтем, — думал Канунников, — тактику вырабатывать будем и учтем это. А также учтем, что вы не люди и убивать вас будем не как людей, а как взбесившихся зверей». — Пошли! — махнул рукой Романчук. Они подошли к нужному месту, где под слоем песка была спрятана лопатка. Разгребли слой песка, земли и сухой травы, и показался прорезиненный брезент, в который была укутана рация. Еще раз убедившись, что в пределах видимости никого нет, Канунников стал забрасывать тросик антенны на ветку дерева, а капитан включил рацию. |
