Глаза его наполнились слезами при мысли о собственных страданиях, потом он содрогнулся, вспомнив о жене. Она казалась ему огромной и вульгарной, а поскольку она так отличалась от всех женщин, которые ему нравились, он сразу вспомнил о самой совершенной из них, его дорогой Марии.

О, снова пребывать с Марией в покое и счастье, вернуться к ней, слегка хмельным от любви, как в добрые старые дни, чувствовать ее заботу, слушать ее мягкие упреки. О Мария, богиня, а не женщина, почему он позволил женить себя на этой особе!

Он снова повернулся к Чолмондели:

– Если бы вы могли понять…

Чолмондели заверил хозяина, что он понял, осознал, рождение ребенка и впрямь освободило принца от проклятого бремени.

– Я буду признателен моей дочери до конца дней, – говорил принц. – Слава Богу, мне не придется больше прикоснуться к этой женщине.

– Необходимости не будет, Ваше Высочество, ребенок здоровый.

– Пусть так и будет. У меня нет намерения следовать примеру отца и производить на свет пятнадцать чад. Пятнадцать! Это шутка. Как жаль, что мои родители не были более умеренными. Им выпало бы гораздо меньше забот.

Чолмондели не мог вмешиваться в такие дела, не будучи обвиненным в оскорблении Их Величеств, поэтому он помалкивал. Но принц и не требовал ответа. Он был в сентиментальном настроении, полон жалости к себе, а стало быть, скоро должен заговорить о Марии Фитцгерберт. Чолмондели верил, что леди Джерси очень умная женщина, возможно, даже колдунья, раз она удерживала за собой свое положение, зная об одержимости принца Марией Фитцгерберт.

Однако принц выглядел нездоровым. Его обычно румяное лицо имело пурпурный оттенок. Плохой признак. Чолмондели замечал это и раньше. Следы волнений, может, пора сделать ему кровопускание?

– Ваше Высочество утомлены. Такое трудное время. Вы не хотите немного отдохнуть?

– Да, я чувствую усталость, – признался принц, – принесите мне немного бренди.

Чолмондели пошел выполнять приказание принца, а когда вернулся, то застал его, обмякшим в кресле. С ним, очевидно, случился один из приступов, которыми он страдал. Чолмондели послал за доктором.

Принц, подтвердил тот, в самом деле болен, необходимо отворить ему кровь, что помогало ему обычно.

Итак, принц лежал в постели, бледный после кровопускания, редко он выглядел таким слабым и беспомощным.

Новость мгновенно облетела двор.

Принц серьезно болен, шептались вокруг.

Принц попросил зеркало, и когда его принесли, то увидел свое отражение, такое белое и отрешенное, под стать подушкам, так не похожее на его обычное румяное лицо. Он даже решил, что умирает.

– Оставьте меня одного, – велел он. – Я хочу подумать.

Когда все ушли, он лежал и думал о прошлом – думал о Марии Фитцгерберт. О той первой встрече на берегу реки, когда понял, что она единственная женщина, важная и необходимая ему в жизни. Он всегда знал это. Почему он дал сбить себя с толку?

Мария отказывала ему много раз. Добрая, религиозная Мария, которая верила в таинство брака и могла быть с ним только после женитьбы. Как права она была! И наконец, эта церемония на Парк-стрит… и последующие счастливые годы.

Ему надо было остаться с Марией. Он не должен был дать соблазнить себя. Счастье возможно только с Марией. А он разбил ей сердце.

Нет, весь мир должен знать, как он относится к ней. Он умирает, и перед смертью он оповестит мир о своей любви.

Он потребовал принести бумагу.

– Я собираюсь написать завещание, – сказал он Чолмондели и, видя выражение на лице друга, продолжал: – Нет смысла скрывать правду.