Изменить размер шрифта - +
Александр, уязвленный тем,  что  победа  досталась
ему столь дорогою ценой, - ибо, помимо больших  потерь  в  его  войске,  его
самого только что дважды ранили, - крикнул ему: "Ты умрешь, Бетис,  не  так,
как хотел бы. Знай: тебе придется претерпеть все виды мучений,  какие  можно
придумать для пленника". Бетис не только сохранял полную невозмутимость,  но
больше того, с вызывающим и надменным видом молча внимал этим угрозам. Тогда
Александр, выведенный из себя его гордым  и  упорным  молчанием,  продолжал:
"Преклонил ли он колени, слетела ли с его уст хоть одна-единственная мольба?
Но поверь мне, я преодолею твое безмолвие и, если я не  могу  исторгнуть  из
тебя слово, то исторгну хотя бы стоны". И распаляясь все больше и больше, он
велел проколоть Бетису пятки и, привязав его к колеснице,  волочить  за  нею
живым, раздирая, таким образом, и уродуя его тело. Случилось  ли  это  из-за
того, что Александр утратил уважение к доблести, так как она была  для  него
делом привычным и не вызывала в нем восхищения? Или быть может, он настолько
высоко ценил собственную, что не мог с высоты своего величия видеть в другом
нечто подобное, не испытывая ревнивого чувства? Или же свойственная  ему  от
природы безудержность гнева не могла стерпеть чьего-либо  сопротивления?  И,
действительно, если бы она могла быть обуздана, она была бы  обуздана,  надо
полагать, при взятии и разорении Фив [13], когда у него на глазах было самым
безжалостным образом истреблено столько отважных  людей,  потерявших  все  и
лишенных возможности защищаться. Ведь тогда по его приказу было убито добрых
шесть тысяч, причем никого из них не видели бегущим или умоляющим о  пощаде;
напротив, всякий, бросаясь из стороны в сторону, искал случая столкнуться на
улице с врагом-победителем, навлекая на себя таким путем почетную смерть. Не
было никого, кто бы, даже изнемогая от ран,  не  пытался  из  последних  сил
отметить за себя и во всеоружии  отчаянья  найти  утешение  в  том,  что  он
продает свою жизнь ценою жизни  кого-нибудь  из  неприятелей.  Их  доблесть,
однако, не породила в нем никакого сочувствия,  и  не  хватило  целого  дня,
чтобы утолить его жажду мщения. Эта резня продолжалась до тех пор,  пока  не
пролилась последняя капля крови; пощажены были лишь те,  кто  не  брался  за
оружие, а именно: дети, старики, женщины, дабы доставить победителю тридцать
тысяч рабов.

       Глава II

О СКОРБИ

     Я принадлежу к числу тех, кто наименее подвержен этому  чувству.  Я  не
люблю и не уважаю его, хотя  весь  мир,  словно  по  уговору,  окружает  его
исключительным почитанием. В его  одеяние  обряжают  мудрость,  добродетель,
совесть - чудовищный и нелепый наряд! Итальянцы  гораздо  удачнее  окрестили
этим же словом коварство и злобу. Ведь  это  -  чувство,  всегда  приносящее
вред, всегда безрассудное, а также всегда  малодушное  и  низменное.  Стоики
воспрещают мудрецу предаваться ему.
     Существует рассказ, что Псамменит, царь египетский, потерпев  поражение
и попав в плен к Камбизу [1], царю  персидскому,  увидел  свою  дочь,  также
ставшую пленницей, когда она, посланная за  водой,  проходила  мимо  него  в
одеждах рабыни.
Быстрый переход