Подниматься было стрёмно. Свитка, епанча из парчи (плащ такой с капюшоном), штаны, всё было в холодной липкой грязи вперемежку с раздавленными конскими яблоками. Сам виноват. Данька ведь сказал, что на конце ствола наметилась трещинка, клеем он её рыбьим обмазал. Дебил. Не Данька, он просто хроноабориген, и до конца силы взрыва пороха не представляет. Сам — дебил. Не сходил, не проверил.

Даже не отряхиваясь, Андрей Юрьевич бросился к тому месту, где стояло орудие. Твою же, налево! В луже крови в паре метрах от перевёрнутого лафета лежал главный бомбардир — Семён. Лицо… лица просто не было. Именно в него и угодила приличная щепка. Она прошла насквозь, разворотив череп. Расчёт из шести человек валялся рядом. Они в отличии от командира шевелились. Дальше всех стоял на коленях Данька и тряс головой. Из носа у него при этом капельки крови срывались, разлетаясь в разные стороны.

— Егорий! Тьфу! Епифаний! Лекарей срочно сюда. Где Гаврила, мать его! — Бросился к ползающим по земле пушкарям профессор, по дороге выкрикивая команды.

Рясофор бывший, как летописец будущий, настоял, что всё время будет рядом, подвиги будущего героя Земли Русской описывая. Направо махнёт мечом — улица, налево — переулочек.

Гаврила — это переученный коновал. Или недоученный. Понимая, что ранений будет прилично, во Владимире князь Андрей Юрьевич собрал три десятка молодых и здоровых людей, имеющих отношение к медицине, травники, коновалы, костоправы и прочие лекари. Они три месяца обменивались опытом, слушали умствования профессора и тренировались на кошках. Вот сейчас самое время от кошек перейти к настоящим пациентам.

Зря кричал. Гаврила и ещё двое лекарей, которых легко было отличить по белым епанчам с красными крестами, бросились к пушкарям.

Мешать лекарям профессор Виноградов не стал. Он огляделся, выискивая Даньку. На месте, где он только кровь разбрызгивал, комбата уже не было. А был он возле ствола пушки, пытался перевернуть зачем-то.

— Чего ты там ищешь, Даниил?

— По трещине, что заделал, развалилась.

Андрей Юрьевич склонился к стволу. Он был практически целым. Только с одной стороны на треть длины была брешь. Не хватало двух стальных обручей и кусков кожи, и верёвки ещё.

— Плохо. Должен был я остановить тебя, про трещинку услышав. Виноват. Семёна жалко. Что у него с семьёй, вроде что-то о брате говорил? — решил отвлечь убивающегося юношу профессор.

— Да, за брата просил, чтобы его тоже в пушкари взяли. Шешнацать исполнилось. Ермолаем кличут.

— И что, не помню, чем закончилось? — Андрей Юрьевич и действительно не помнил. Вечно о другом мысли, не о людях.

— В расчёты баллист ты, княже, его определил.

— Поможем семье. Нда. Ладно, Данька, вставай, осада продолжается.

Ядро из разорвавшейся пушки, как оказалось через минуту, всё же из ствола вылетело и более того, оно долетело до покорёженных ворот и взорвалось прямо под ними. Сил, чтобы пробить не хватило, ударилось в самый низ и взорвалось. Это разведчик Фёдор поведал, наблюдавший за стрельбой с командного пункта на небольшом холмике.

— Фёдор, давайте с Санькой организуйте две группы по двадцать человек смешанного состава, одна в сторону Киева пусть срочно выезжает, вторая на север к Коростеню. В бои не ввязываться, если даже ворогов меньше. Нужна информация, а не победы. Возьмите заводных лошадей. В случае обнаружения пара гонцов пусть сюда поспешает, а остальные издали за ворогами следят. Если, что важное, то ещё пару гонцов отправляйте. Всё, не тяните время. Вечереет уже.

Может и не вечер, но за полдень. А солнце в тучах прячется, в грозовых, чёрных, как бы снег не пошёл.