— Сначала я подумал, что так будет лучше.

— Почему?

— У меня есть свои причины.

— А что не задалось сегодня?

— Воскресенье, проклятое воскресенье. Ты знаешь, как это бывает.

— Будь прокляты твои глаза. — Молли пересекла комнату, вытирая на ходу руки о передник, и посмотрела на пар, поднимающийся от штанов Девлина. — Ты умрешь, если не переоденешься. Ну уж ревматизм тебе обеспечен.

— Не стоит беспокоиться, — сказал он. — Я скоро лягу спать. Я устал.

Она нерешительно протянула руку и дотронулась до его волос:

— Я люблю тебя. Ты знаешь об этом?

Внутри ее как бы зажегся свет. Она светилась, казалось, что она растекается и приобретает новые очертания.

— Ну, слава богу за это. Я, по крайней мере, могу теперь лечь спать с чистой совестью. Я не стою тебя, девочка, дело это пустое. Предупреждаю тебя, у нас нет будущего. Над дверью этой спальни должно быть объявление: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

— Это мы еще посмотрим, — сказала она. — Я принесу тебе рагу. — И пошла к плите.

Позже, лежа на старой бронзовой кровати и обняв ее одной рукой, он наблюдал за отблесками огня на потолке и чувствовал себя более удовлетворенным, в большем согласии с собой, чем на протяжении многих лет.

На столике с ее стороны кровати стояло радио. Она включила его, затем прижалась животом к его бедру и вздохнула с закрытыми глазами:

— Как чудесно было. Можно, мы когда-нибудь еще это повторим?

— Ты дашь парню время перевести дух?

Она улыбнулась и погладила его по животу:

— Бедный старикан. Послушай-ка.

По радио передавали песню:

— Я буду рада, когда это произойдет, — сонно сказала Молли.

— Что? — спросил Девлин.

— Сатана с усиками, спящий вечным сном под лужайкой, — Гитлер. Думаю, тогда все кончится, а? — она прижалась к нему теснее. — Что с нами будет, Лайам? Когда кончится война?

— Бог знает.

Он лежал, глядя на огонь. Через некоторое время дыхание ее выровнялось, и она уснула. После того, как кончится война. Какая война? Он был на баррикадах то с одной стороны, то с другой вот уже двенадцать лет. Как ей это рассказать? У них славная маленькая ферма, и им нужен мужчина. Господи, до чего жалко! Он прижал ее к себе, а ветер выл вокруг старого дома, тряся окна.

А в Берлине на Принц-Альбрехтштрассе Гиммлер все еще сидел за столом, методично изучая десятки донесений, статистических данных, в основном относящихся к экспериментальным подразделениям, которые в захваченных странах Восточной Европы и в России ликвидировали евреев, цыган, душевно и физически неполноценных и всех тех, кто не вписывался в план Великой Европы фюрера.

Раздался вежливый стук в дверь, и вошел Карл Россман. Гиммлер поднял голову:

— Успехи есть?

— Простите, господин рейхсфюрер, он не раскалывается, а мы уже перебрали все. Я начинаю думать, может, он действительно не виновен?

— Этого не может быть, — Гиммлер протянул листок бумаги: — Я получил этот документ сегодня вечером. Подписанное признание сержанта артиллерии, который два года был его вестовым и все эти два года по приказу генерал-майора Карла Штайнера занимался деятельностью, наносящей ущерб безопасности государства.

— Что же теперь, господин рейхсфюрер?

— Мне бы все-таки хотелось иметь подписанное лично генералом Штайнером признание. Оно сделает весь материал гораздо убедительнее. — Гиммлер слегка нахмурился.