В десять часов радио Дамаска передало заявление "Эль Фатах"; эта организация приняла на себя ответственность за теракт, который совершили ее боевики-смертники.

Незадолго до полуночи из операционной появился главный хирург, по-прежнему в зеленом халате и бахилах, маску он опустил под подбородок. Он сказал Бригу, что жизнь Руфи Мардохей в безопасности. Ей удалили пулю, пробившую легкое и застрявшую под лопаткой. Легкое сохранили.

– Слава Богу, – прошептал Бриг и на мгновение закрыл глаза, представив себе жизнь без женщины, с которой прожил двадцать пять лет. Потом снова открыл глаза. – Как моя дочь?

Хирург покачал головой.

– Она все еще в малой операционной. – Он помолчал. – Несколько минут назад во время операции умер полковник Халман.

Пока погибло одиннадцать человек, еще четверо находились в критическом состоянии.

Рано утром в длинных черных лимузинах прибыли гробовщики со своими плетеными корзинами. Дэвид отдал Джо ключи от "мерседеса", чтобы тот мог поехать и проследить за приготовлениями к погребению.

А сам остался сидеть рядом с Бригом, осунувшийся, с горящими глазами; они пили кофе из бумажных стаканчиков.

Позже к ним подошел глазной хирург. Это был моложавый мужчина лет сорока с гладким лицом; с этим молодым лицом и яркими голубыми глазами не вязались седеющие волосы.

– Генерал Мардохей?

Бриг напрягся и встал. За ночь он постарел на десять лет.

– Я доктор Эдельман. Пройдите со мной, пожалуйста.

Дэвид встал, собираясь идти с ними, но доктор Эдельман остановился и взглянул на Брига.

– Я ее жених, – сказал Дэвид.

– Вероятно, нам лучше поговорить наедине, генерал. – Эдельман выразительно посмотрел на Брига, тот кивнул.

– Пожалуйста, Дэвид.

– Но... – начал Дэвид, и Бриг сжал ему плечо. Это было первое проявление личной привязанности, которое он себе позволил.

– Пожалуйста, мой мальчик. – И Дэвид неохотно вернулся на жесткую скамью.

В своем крошечном кабинете Эдельман сел на угол стола и закурил. У него были длинные и тонкие, девичьи, пальцы, а зажигалкой он пользовался точными, скупыми расчетливыми движениями хирурга.

– Я полагаю, вам не нужно золотить пилюлю? – Он правильно оценил Брига и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Глаза вашей дочери не пострадали, – и тут же поднял руку, предупреждая облегченный возглас Брига. Эдельман повернулся к сканеру с рентгеновским снимками и включил его. – Глаза не затронуты, вообще лицо почти не повреждено, но проблема вот здесь... – он коснулся дымчато-серого завитка на снимке, – это стальной осколок, очень маленький, почти несомненно осколок гранаты. Размером не больше грифеля карандаша. Он пробил череп в правой височной области, разорвал вену, вызвав сильное кровотечение, и наклонно прошел за глазными яблоками, не задев ни их, ни каких-либо других жизненно важных центров. Затем, однако, он пробил костную оболочку хиазмы перекреста глазных нервов, – говоря это, хирург водил по изображению головы Дебры, – и как будто повредил или перерезал глазной нерв, после чего застрял в твердой оболочке за ним.

Эдельман глубоко затянулся и выжидательно посмотрел на Брига. Никакой реакции не последовало.

– Вы понимаете, что это значит, генерал? – спросил он, и Бриг устало покачал головой. Эдельман выключил сканер и вернулся на свое место на столе. Взял со стола блокнот, а из нагрудного кармана – карандаш. Быстро начертил схему: глазные яблоки, глазной нерв, мозг в разрезе – вид сверху. – Глазные нервы, по одному от каждого глаза, уходят в эту узкую щель, здесь они сливаются, потом снова разветвляются и уходят в разные полушария мозга.