Бриг ждал его в мрачной пустой комнате, выходящей в сад. Когда Дэвид поздоровался, Бриг холодно взглянул на него, в его лице не было ни тепла, ни жалости.

– Ты пришел ко мне с кровью моего сына на руках, – произнес он, и Дэвид оцепенел.

Через несколько мгновений Бриг указал на высокий стул у дальней стены, Дэвид быстро пересек комнату и сел.

– Если бы ты сам так не пострадал, я бы призвал тебя к ответу, – сказал Бриг. – Но ненависть и месть опустошают – как ты уже понял.

Дэвид опустил взгляд.

– Я не поддамся ненависти, хотя мое сердце требует мести, потому что не хочу, чтобы ты испытывал такие же чувства. Ты неистов и молод. Неистовство – радость глупцов и последнее средство разумного человека. Единственное твое оправдание – молодость. Ты злоупотребил данной тебе властью, погубил моего сына и привел мою страну на грань войны. – Бриг встал из-за стола, подошел к окну и посмотрел в сад.

Они помолчали.

Бриг поглаживал усы, вспоминая сына. Наконец он тяжело вздохнул и отвернулся от окна.

– Зачем ты пришел ко мне? – спросил он.

– Я хочу жениться на вашей дочери, сэр.

– Ты просишь ее руки... или ставишь меня в известность? – Бриг, не дожидаясь ответа, вернулся к своему столу и сел. – Если ты злоупотребишь и этим, если причинишь ей боль и страдания, я отыщу тебя. Будь уверен.

Дэвид встал и надел на изуродованную голову шляпу, опустив поля.

– Мы хотим, чтобы вы присутствовали на бракосочетании. Дебра особенно просит об этом – вас и свою мать.

Бриг кивнул.

– Передай ей, что мы будем.

Синагога Иерусалимского университета – сверкающее белое здание, построенное в форме шатра кочевника, с теми же волнообразными линиями и поверхностями.

Багряник стоял в полном цвету. Людей собралось больше, чем ожидалось: кроме членов семьи присутствовали коллеги Дебры, Роберт и еще кое-кто из летчиков эскадрильи, Элла Кадеш, доктор Эдельман, моложавый глазной хирург, лечивший Дебру, Арон Коган и с десяток других.

После простой церемонии все прошли в одно из помещений университета, снятое Дэвидом. Сидели тихо, почти не смеялись и не разговаривали. Пилотам из эскадрильи Дэвида вскоре пришла пора возвращаться на базу, и с их уходом всякая претензия на веселье исчезла.

Мать Дебры все еще не оправилась полностью, и перспектива отъезда дочери заставляла ее непрерывно плакать. Дебра безуспешно пыталась утешить ее.

Перед уходом доктор Эдельман отвел Дэвида в сторону.

– Следите за любыми признаками атрофии глаз, за помутнением, краснотой – любыми жалобами на резь, головную боль...

– Прослежу.

– При любом сомнении, сколь бы тривиальным оно вам ни показалось, пишите мне.

– Спасибо, доктор.

Они обменялись рукопожатиями.

– Удачи вам в вашей новой жизни, – сказал Эдельман.

Дебра проявляла железную волю, но в конце концов сдалась и она, и в аэропорту, у барьера, отделяющего зал отлета, все три женщины – Дебра, ее мать и Элла Кадеш – одновременно не сдержались, вцепились друг в друга и расплакались.

Дэвид и Бриг, чувствуя себя неловко, стояли рядом, стараясь показать, что не имеют отношения к плачущим. Наконец уведомление о начале посадки дало им возможность пожать друг другу руки, Дэвид взял Дебру за руку и мягко увел ее.

Они, не оглядываясь, поднялись по трапу в ожидающий "боинг". Огромный самолет взлетел и повернул на юг, и, как всегда, ощущение полета успокоило Дэвида: все напряжение, все заботы последних дней остались внизу и позади, он почувствовал прилив бодрости, волнение предвкушения.

Он сжал руку Дебры.

– Здравствуй, Морган, – сказал он, и она повернулась к нему и улыбнулась счастливо – и слепо.