—  — Не печалься, Анвар. Они по-прежнему с тобой, в той музыке, которую ты так любишь. Они всегда будут с тобой — в твоих руках и в твоем сердце, — и взгляд, которым она обменялась с Форралом, был полон такой глубокой любви и печали, что Анвар, неожиданно осознав их горе, уже не знал, плачет ли он о себе или об этих двоих, что были так добры к нему и чьей любви суждено было неминуемо закончиться трагедией.

Когда их бокалы опустели, Ориэлла несколько неуверенно поднялась, чтобы принести вина, которое, по ее словам, было особенно превосходно — как раз для такого случая.

— Миафан подарил мне его, — объяснила она, откупоривая пыльную бутылку. — Это из его собственного виноградника. Он просто свихнется, если узнает, кто его выпил! — Мужчины рассмеялись, и благодаря подарку Верховного компания снова повеселела.

Потом они пели втроем — тихо и без музыки, так как час был поздний. У Анвара в голове мелькнула непрошеная мысль о том, что завтра ему придется подавать завтрак, но он тут же отогнал ее прочь. Какое может быть завтра? Эта ночь будет длиться вечно! Контральто Ориэллы будило в нем дрожь. Он никогда не слышал, как она поет. К тому времени, когда бутылка опустела, они вновь вернулись к непристойным балладам и дурацким детским песенкам, и все трое счастливо смеялись.

— О боги, — утирая слезы, воскликнула Ориэлла. — Давненько я так не веселилась! — Она схватила бутылку, но оттуда вылилось лишь несколько скупых капель. — Проклятие! — пробормотала она, подражая Форралу. — Неужели это все?

— Все равно мне уже пора, — сказал Анвар, с трудом поднимаясь на ноги. — С утра придется вставать, чтобы подать вам, лентяям, завтрак! — Он сказал это без всякой задней мысли, уверенный, что его слова никого не обидят, но лицо Ориэллы помрачнело.

— О, Анвар, прости. Я не думала… Форрал нахмурился.

— Послушай, приятель, — сказал он. — Ты же знаешь, что Ориэлла не виновата. Она не может освободить тебя, да и мои руки связаны. Если б я мог, я бы завтра же отменил кабалу, но в Совете я одинок. Не думай, что я не пытался. И не Ориэлла сделала тебя рабом — она только пыталась тебе помочь. Неужели она плохо обращается с тобой? Она как дура беспокоилась о тебе все эти месяцы, разве ты не знаешь? Она всеми силами пыталась освободить тебя, и не следует бросать ей это в лицо. Это было уже слишком.

— Да знаю я! — сердито крикнул Анвар. — Но как бы ты себя чувствовал на моем месте? Ты не знаешь, что значит не иметь ничего — ни свободы, ни будущего, ни надежды! Все время быть почтительным, следить за каждым своим словом. Если ответишь что-нибудь не так — наказание. Едва только позовут — беги! У вас с Ориэллой есть место в мире. У вас есть уважение, у вас есть ваша любовь. А я! Могу ли я когда-нибудь надеяться на это? Я лишен всего, и мне никогда не обрести ничего — никого и ничего, что было бы моим!

— О Анвар! — Глаза Ориэллы лучились сочувствием. Подойдя к юноше, она взяла его руки в свои. — Как жаль, что я ничего не могу поделать, — мягко сказала она, и Анвар, устыдясь своей вспышки, почувствовал себя виноватым.

— Госпожа, прости меня, если это прозвучало так, словно я жалуюсь на тебя. Ты так добра ко мне… — Он не мог подобрать слова. — Я бы ни за что на свете не согласился пропустить сегодняшний вечер.

— И я тоже, — уверила его Ориэлла, и Анвар понял, что его извинения приняты. Девушка полезла в ящик, извлекла оттуда маленький пакетик с травами и сунула его юноше в карман.