– Это угроза?

– Как угодно, сударь, возможно, и угроза!

Изобразив на лице крайний испуг, я покачал головой… и разразился громким смехом.

– Пусть сударь соблаговолит простить меня за дурные манеры, но в голову мне пришла забавная мысль: а что, если и мои люди сбегут в лес, как и прочие, что тогда?

– А разве ты не в моих руках как заложник?

– А если и я убегу?

– Ничего не выйдет, ваша милость: мои люди знают дело и отлично стреляют.

– Позволь, сеньор, обратить внимание твоей милости на то, что и у моих людей есть ружья.

Дон Эстебан пренебрежительно пожал плечами.

– Ха, индейцы – скверные стрелки!

– А может быть, не все!

Мы продолжали стоять – слишком уж долго! – на том же месте, где обменялись рукопожатием, в десятке шагов от главного тольдо. Под этим просторным навесом, ожидая нас, сидел на табурете Конесо, рядом с ним стоял Манаури, как переводчик, и тут же вожди Пирокай и Фуюди, а за ними несколько лучших воинов при оружии. Шамана Карапаны видно не было.

– Прежде чем ответить вашей милости, – обратился я к испанцу, вновь становясь серьезным, – прежде чем произнести свое последнее слово относительно позиции, какую я займу по поводу сделанного предложения, позволь мне сначала поговорить с людьми, отобранными в Ангостуру, и разобраться в обстановке.

Дон Эстебан с минуту колебался, но, заметив мою усмешку и не желая показаться трусом, поспешил согласиться:

– Пожалуйста…

Я подозвал к себе Манаури и, направляясь к группе пленников, попросил его коротко рассказать, что здесь происходило до моего прихода. Вождь подтвердил все, что я уже знал от Арипая и дона Эстебана. Когда он закончил, я переспросил:

– Эти двадцать три человека под охраной действительно все наши сторонники, от которых Конесо хочет избавиться?

– Все, как один.

– Ни одного из своих Конесо не дал?

– Ни одного.

– Вот дрянь!.. А те шесть воинов, что стоят с оружием за спиной Пирокая и Фуюди, кто они?

– Охрана верховного вождя. Трое из них – сыновья Конесо, один – мой племянник, сын Пирокая, два других – братья Фуюди: сплошь близкие родственники.

– Поглядывай за ними, как бы они не пустили предательской стрелы. А пока иди к Вагуре, возьми мой мушкет и сразу же возвращайся! Мушкет заряжен картечью. Потом пойдем вместе к пленникам…

– А дон Эстебан разрешит?

– Уже разрешил.

– Глупец!

– Нет, не глупец: слишком самоуверен и хвастлив.

– Будем драться, Ян?

– Пока не знаю. Может, удастся избежать…

Едва Манаури вернулся, мы тут же направились к несчастным, окруженным стражей. Они стояли посреди поляны, сбившись в жалкую беспомощную кучку, теснимую со всех сторон индейцами чаима. Чаима выглядели воинственно. Это были воины‑карибы, жившие на льяносnote 1 к северу от Ориноко. На груди у каждого висел латунный крестик вместо обычных талисманов – они и впрямь были христианами.

Пленники, заметив, что я направляюсь к ним, подняли головы и оживились, словно стряхнув с себя оцепенение. В глазах у них вспыхнули проблески надежды.

– Вы по доброй воле идете с испанцами? – спросил я у них.

Вопрос прозвучал чуть ли не как оскорбление или насмешка: все бурно запротестовали.

– А если так, то отчего вы не убежали, отчего не защищались?

Один из пленников постарше, лет тридцати, ответил:

– Мы не могли, господин, они напали на нас неожиданно. Некоторым удалось, а нам нет.

– Я хочу вас спасти! Но если я вступлю с испанцами в бой, вы нам поможете?

Они сразу же ожили, прежней угнетенности как не бывало.