– Все верно, сеньор кабальеро, ты все понял правильно, – подтвердил он с оттенком высокомерия, тоном, каким обращаются порой к скудоумному простаку, – все верно, но лишь отчасти. Араваки действительно станут образцовым и счастливым племенем после возвращения этих пятидесяти человек, но в Венесуэле есть и другие племена, более счастливые, уже познавшие прелести нашей цивилизации.

– О, и впрямь позавидуешь этим племенам! – воскликнул я.

Испанец отпрянул, ибо я выкрикнул это гораздо громче, чем того требовало выражение простого удивления. Двусмысленность моих слов и выражение лица он приписал тому, что я, как иностранец, неправильно выразился, плохо владея испанским языком.

Сделав широкий жест рукой, дон Эстебан проговорил:

– Я знаю, вы прибыли сюда ненадолго, и знаю также, что, несмотря на это, вы пользуетесь у араваков большим почетом. Не у всех, правда, но у тех, что пришли с вашей милостью и признали вас своим вождем. Конесо подговаривал меня взять в Ангостуру ваших индейцев и негров, но я не стану этого делать, ибо они только что прибыли сюда и ничего в долг у меня не брали, а брали люди Конесо. Теперь же, когда пришло время отдавать людей, Конесо юлит и уверяет меня, что людей у него нет, а те, кого он хотел мне отдать, будто бы убежали в лес. Я знаю, часть действительно убежала, но многие еще остались. Поэтому я прошу, ваша милость, заставь глупых понять свое благо и добром отправляться в Ангостуру. А если Конесо не выдаст мне всех пятьдесят человек, передай ему от меня, я сдеру с него шкуру.

– А что это за люди там стоят? – спросил я, указывая на группу араваков, окруженных неподалеку от нас охраной из числа индейцев чаима. – Чего они ждут?

– Они пойдут с нами. Но их только двадцать три, а мне нужно пятьдесят.

– Что‑то они очень уж невеселы.

– Потому что глупы! Не знают, что их ждет…

– А может, слишком хорошо… знают?!

Я произнес эти слова медленно, чуть ли не безразлично, но дон Эстебан снова устремил на меня острый взгляд, настороженный и, как вначале, невыразимо холодный. Он подошел ко мне вплотную. У него были черные нависшие брови, длинные густые ресницы, серые, как свинец, глаза, что придавало его лицу твердое, стальное выражение. Губы его перестали улыбаться и сжались в жесткую складку.

– Сеньор кавалер! – произнес он злобно, чуть ли не дыша мне прямо в лицо. – Сеньор кавалер, надеюсь, ваша милость хорошо слышал и оценил значение того, что я только что сказал.

– Я не совсем понимаю, о чем идет речь. Прошу повторить.

– Я заверил вашу милость, что пощажу ваших людей и не трону их.

– Ах так! Спасибо за доброту, дон Эстебан.

– Но я иду на это с расчетом, что в интересах сеньора помочь мне собрать пятьдесят человек.

– А если и я, подобно аравакам, не сумею оценить своего блага, так ли уж тяжек будет мой грех?

– Теперь я не понимаю, ваша милость! Говори ясней!

– Если я не помогу вашей милости?

Дон Эстебан прищурил глаза, словно целился в меня из невидимого ружья.

– Не думай, сударь, что и прежде я не замечал твоих шуточек! Теперь же ты явно издеваешься! Ладно, тогда шутки в сторону! Если ты не сделаешь того, о чем тебя просят, может случиться, я вспомню, что советовал мне Конесо относительно твоих людей.

– Это угроза?

– Как угодно, сударь, возможно, и угроза!

Изобразив на лице крайний испуг, я покачал головой… и разразился громким смехом.