Гравигенераторы тем временем заработали сильнее, горизонт скользнул на левый борт — «Максим Чкалов» сошел с гравиподушки и повернул направо, к одной из гигантских Бектоновых труб, замеченных Бримом еще при въезде в космопорт. Еще несколько циклов, и корабль поднялся в воздух, пробиваясь сквозь штормовые завихрения к космосу и к линии фронта.

Ранним вечером по громковскому времени они встретились со своим конвоем и заняли второе место в колонне из шести кораблей. Еще две такие же колонны двигались рядом с ними — одна в половине кленета по левому борту, другая между ними и на четверть кленета выше. Через определенные интервалы строй резко менял курс, чтобы избавиться от гиперторпед, которые могли выпустить корабли-призраки, способные отражать радиацию любого вида. Но эта невидимость давалась рейдерам дорогой ценой. Энергия, расходуемая на маскировку, ограничивала скорость — содескийский конвой по крайней мере двигался быстрее.

Транспорты сопровождал многочисленный эскорт «Карповых» Ж-16 и Ж-153 — даже несколько более новых «Гуревичей ГИМ-3» постоянно чертили узоры вокруг. Но их красивые маневры не вселяли в Брима уверенности. Он слишком хорошо знал, что высший пилотаж и полеты строем полезны для обучения пилотов, но в бою с лучше оснащенным противником от них толку мало. Даже мужества и таланта порой бывает недостаточно.

Сразу после утренней вахты, когда они вошли в более населенную часть гигантского доминиона, стали появляться первые разведчики Лиги, мелькая порой на экранах самого дальнего обнаружения сторожевых кораблей. Сначала они держались на расстоянии, но к исходу корабельных суток — по авалонским стандартам — они стали предпринимать короткие атаки и тут же отступать, словно испытывая оборону конвоя. Через два метацикла после начала вечерней вахты они вдруг ушли, словно по приказу. Космос сделался зловеще тихим — и пустым…

Гиперторпеды поразили массивный корпус «Максима Чкалова», когда он в очередной раз менял курс, идя почти на полной тяге, и собственная колоссальная скорость вместе с вражеским огнем сразу обрекла его на гибель. Три сокрушительных взрыва грохнули по левому борту примерно в девяноста иралах от носа, и послышался треск разрываемой обшивки, а следом роковой шум взрывной декомпрессии. Термическая и ударная волна от поврежденных носовых энергокамер исковеркала палубу мостика, разнесла гиперэкраны на кристальные осколки и убила значительную часть командного состава. Огромный корабль закачался и резко сбился с курса, что еще больше повредило его корпус и гигантские защитные кольца гипердвигателя. Они распались, высвободив громадную энергию, и на корабле вспыхнуло множество радиационных пожаров.

В считанные мгновения звездолет лишился гипердвигателя, загорелся в семи критических точках и, быстро проскочив константу Шелдона, вошел в дрейф на границе световой скорости.

Брим и Урсис в момент катастрофы направлялись в корабельную столовую и находились у большого трансформатора в направлении кормы от мостика. Масса трансформатора и спасла их от участи, постигшей многих по ту сторону переборки.

Страшные толчки, идущие снизу, швыряли Брима туда-сюда, несмотря на его имперский скафандр.

Сначала ему не верилось, что в них попали, но бешеная пульсация местной гравитации корабля и гаснущий свет могли означать только одно, и к этому добавился треск рвущейся обшивки.

Стал слышен и другой звук, самый жуткий и парализующий из всех, какие помнил Брим за свою военную карьеру. Он шел по шлемофону — полный муки утробный вой, затрагивающий самые примитивные слои мозга и сводящий с ума. Это кричали сотни пострадавших от взрывов, в разодранных скафандрах, с переломанными костями. Кричали сгоревшие заживо в радиоактивном огне. Это был отчаянный вопль о помощи. Это был стук кулаков о переборки, но помощи ждать было неоткуда.