Хаунд говорил о фильме, о Мексике.

— Помнишь, что я тебе говорил? — обратился он к Айку. — О том, что в пустыне, как и в море, есть сила и свой ритм. Только серфинг включает тебя в этот ритм, если сумеешь с ним породниться. Но заметь, я сказал, если сумеешь. Мы привыкли думать, рассуждать и совсем забыли про наше непосредственное восприятие, про наши ощущения. — Он сделал глубокую затяжку. — Что хорошо в Мексике, — продолжал он, — так это то, что море и пустыня там встречаются друг с другом. В этом есть своя особая музыка. Когда я приезжаю туда, то не сразу могу привыкнуть. Несколько дней привыкаю, но так и должно быть. К тому же Мексика потрясающее грибное местечко. Вы пробовали? — обратился он одновременно к Айку и Мишель, потом переменил позу и улыбнулся. — В этой деревне водятся два сорта — Сногдолой и Сан-Исидро. Второй будет даже покрепче.

Айк посмотрел на Мишель — она ловила каждое слово Адамса. Хаунд затянулся и пустился в разглагольствования о том, какой мощный кайф дает Сан-Исидро. Он рассказал, что однажды утром серфовал и видел себя как бы со стороны, причем море видел сквозь собственное прозрачное тело.

— Я хочу туда поехать, — внезапно сказала Мишель, не дав Хаунду докончить фразу. Тот улыбнулся, отвел от лица волосы и протянул вперед руку с трубкой.

— Тебе стоит это сделать. И тебе тоже, — обратился он к Айку. — Здесь потребуются годы, чтобы выучиться серфовать так, как там можно научиться за сезон.

Айк кивнул. Мишель положила руку ему на ногу, и сквозь плотную ткань он ощутил жар ее ладони. Он думал сейчас о ранчо и об испытанных им там ощущениях, о том, что в словах Хаунда было очень много правды, но почему-то они не трогали его. Хаунд вел себя как завзятый шоумен, и Айк не мог удержаться от мысли, что сказал бы по этому поводу Престон или что бы говорил сам Хаунд, если бы его слушателями не была парочка молокососов.

— Кстати, — прибавил Хаунд, — ты еще не нашел доску?

Айк ответил, что нет.

— Не забыл про мое предложение?

Айк ответил, что не забыл, и Хаунд снова пустился расписывать красоты Мексики. Тут его прервал телефонный звонок. Отсутствовал он всего пару минут, но когда вернулся, Айк сразу понял — что-то случилось. Борзой уже не улыбался, лицо его словно окаменело. Он вдруг как-то сразу постарел.

— Звонил брат Терри Джекобса, — тусклым голосом произнес он. — Терри только что умер.

Глава двадцатая

Снова Айк и Мишель стояли в коридоре меблирашек, и ему казалось, что стены едва заметно кружатся, и наклоняются то в одну сторону, то в другую, а вместе с ними водят хоровод электрические лампочки, лишь отчасти рассеивая подвижную горячую тьму. Он все никак не мог забыть лицо Хаунда, когда тот объявил о смерти Терри. Ноги плохо держали его. Может, оттого, что рядом стояла Мишель? Опять она пригласила его зайти, и опять он колебался.

— Ладно, тогда я к тебе. Два раза подряд ты не отвертишься, — засмеялась она.

Мишель вся раскраснелась, в лице появилось что-то шальное, неуемное. Над верхней губой выступили капельки пота. Она взялась за дверную ручку, подперла рукой бедро. Руки у нее были довольно большие и сильные, как у парня, хотя кожа на них — гладкая, мягкая. Он смотрел на ее руки, потому что это было легче, чем смотреть в глаза, и думал о своей комнате, о груде грязной одежды и о мешке с мусором, который забыл вынести.

— В холодильнике есть пиво, — сказала она, — пойдем.