Он повернулся к ней и увидел, что она улыбается так же, как в тот день перед домом, — не насмешливо, а по-доброму.

— Может, тебе просто нужно попробовать еще раз… Знаешь что?

Он ответил, что не знает.

— Я не отпущу тебя, пока ты меня не трахнешь.

Она легко скользнула с матраса, задула свечу, стянула через голову маечку и отбросила ее. Луна осветила лицо девушки и маленькие округлые груди — такие белые там, где их прятал от солнца купальник. И когда она, шагнув из приспущенных джинсов, легла рядом с ним, он мог бы поклясться, что в лунном свете она прекрасна и чиста как ангел. Его пальцы скользили по ее ногам, а потом он лежал между ними. Руки Мишель сомкнулись вокруг него, она вела его внутрь, и он почувствовал жар ее тела. Айк закрыл глаза, и горячая красная пыль всколыхнулась, чтобы придушить его. В то время как в настоящем его тело содрогалось в прежде неведомом, но близком и понятном ему ритме, из далекого затхлого прошлого его окликнул голос бабки. И голос этот был наполнен удивлением, горечью и гневом.

Глава двадцать первая

Она заснула. Кожа у нее была тонкая, мягкая, и было так приятно просто лежать рядом в темноте и слушать, как она дышит. Он и сам задремал, но вдруг проснулся и вспомнил, что же с ним произошло. Удивительно, но он и в самом деле здесь. Ее нога перекинута через его ноги, она дышит ему в шею, а ее ладонь лежит на его груди. Осознание этого было ему приятно. Айк чуть двинулся, и она зашевелилась.

— Ты не спишь? — прошептала девушка.

Он ответил, что нет. Мишель отчего-то засмеялась и скользнула ладонью по его животу.

— Сделай для меня одну вещь, — попросил он.

— Какую? — В голосе ее было удивление.

— Узнай у той девушки, на кого я похож.

— Это так важно?

— Очень.

— Чудной ты парень, — сказала она, и Айк почувствовал, как ее ладонь крепче прижалась к его животу.

Он повернулся к ней, и губы их встретились.

Проснулся он рано. Мишель еще спала — на этот раз на спине, — приоткрыв рот и закинув за голову руку. Некоторое время Айк любовался ею в предрассветном сумраке и вновь ощутил испытанное ночью удовлетворение. А потом он начал рассматривать саму комнату. Странное это было место, непривычное. Наполовину бордель, наполовину жилище девушки-подростка. Чего стоил один встроенный шкаф — высокий, узкий, с узкими полками одна над другой. На этих полках черные чулки в сеточку соседствовали с бейсбольной перчаткой, а красные вечерние туфли на высоченном каблуке — со старенькими кроссовками. На туалетном столике возле кровати выстроилась батарея флакончиков с духами и склянок с косметикой. Здесь же стояла фотография девчачьей волейбольной команды. Над зеркальцем пришпилена открытка с совокупляющейся парочкой. Надпись, составленная из вырезанных по отдельности буковок, гласила: «Во-о-о дают!» Рядом с занавеской висела другая надпись, оформленная как библейская заповедь: «Не согрешишь — не покаешься».

Мишель и сама была как ее комната: чего только в ней не было. Поэтому и составить о ней какое-то мнение трудно. Она ведь могла за минуту преобразиться. Вот она совсем девчонка — не дашь и законных шестнадцати — и вдруг становится такой хладнокровной, опытной. Айк даже представить не мог, что ей столько всего известно. И дело было не только в сексуальной искушенности. Ее знание жизни было больше, глубже, и он чувствовал себя рядом с ней увереннее и спокойнее.

Айк все рассматривал комнату и вспоминал прошедшую ночь. Мишель спала. Если бы всегда были только палящее солнце и прохладная тень пирса. Пустынный берег.